Джо Хилл 
Полный газ

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=57160825
«Полный газ»: Эксмо; М.; 2020
ISBN 978-5-04-111831-0
Аннотация

Премия Audie Awards 2020. Шорт-лист премий «Локус» и «Гудридс».
Автор бестселлеров New York Times «Пожарный», «NOS4A2. Носферату», «Ключи Локков» и «Странная погода» возвращается с новой мрачной коллекцией из завораживающих повестей и захватывающих рассказов, включая два рассказа, написанных совместно со Стивеном Кингом, и две истории, по которым уже сняли художественные фильмы. В них Джо Хилл мастерски препарирует человеческую жизнь и открывает для читателя дверь в фантастический мир.
Мир, в котором в озере можно найти плезиозавра, где мертвые ждут книжные новинки, где банды байкеров танцуют зловещие танцы, а в высокой траве вас подстерегает смерть.
Гипнотизирующая и тревожащая одиссея по скрытым уязвимым местам и мучительным тайнам человеческой психики.

Джо Хилл
Полный газ

Владыке грез. 
Райан Кинг, я тебя люблю 

Joe Hill
FULL THROTTLE

Copyright © 2019 by Joe Hill.
All rights reserved.
Published by arrangement with Harper, an imprint of HarperCollins Publishers
Jacket art and illustration by Alan Dingman

© Н. Казанцева, перевод на русский язык, 2020
© Н. Холмогорова, перевод на русский язык, 2020
© А. Панасюк, перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие
А кто у нас папа?

Каждую ночь мы имели дело с новым чудовищем.
У меня была любимая книга: «Откуда берутся плохие парни». Толстый сборник комиксов, и, как можно догадаться из названия, про героев там не говорилось ничего. Нет, книга включала антологию историй о худших из худших, о злодеях-психопатах с именами наподобие Мерзость  и лицами под стать именам.
И моему отцу приходилось каждый вечер мне это читать. У него просто не было выбора, вроде сделки Шахерезады. Перестань он читать, я бы ни минуты не оставался в постели. Я бы сразу вылез из-под одеяла с картинками из «Звездных войн» и пошел бродить по дому в трусах со Спайдерменом и с любимым замызганным покрывальцем через плечо; я слонялся бы повсюду и сосал большой палец. В подходящем настроении я мог бродить всю ночь. Так что папе приходилось читать до тех пор, пока у меня не закрывались глаза, – и даже тогда ему удавалось уйти только с обещанием, что он сейчас покурит и вернется.
(Мама утверждает, что причиной моей детской бессонницы стала травма. В пятилетнем возрасте я получил совковой лопатой в лицо и провел сутки в больнице. Это была эпоха ламп с парафином и пушистых длинноворсных ковров; тогда курить в самолетах разрешалось, а родителям ночевать в палате вместе с травмированными детьми – нет. Так что в середине ночи я проснулся в одиночестве, не обнаружил родителей и попытался удрать. Медсестры перехватили меня, когда я брел по вестибюлю с голой попой, посадили в детскую кроватку и заблокировали решетку, чтобы я снова не выбрался. Я кричал, пока не сорвал голос. Это настолько удивительно кошмарная готичная история, что, полагаю, все согласятся: она не может не быть правдой. Я лишь надеюсь, что одна из медсестер, склонившись над черной и ржавой кроваткой, в которой я рыдал, прошептала: «Смотри, Дэмиан, это все ради тебя!»)
Мне нравились персонажи из «Злых парней»: они визгливо требовали что-то невозможное и впадали в ярость, когда у них не шли на поводу; они ели руками и рвались покусать врагов. Конечно, я их любил. Мне было шесть лет, и у нас было много общего.
Папа читал мне эти истории, ведя пальцем от картинки к картинке, так что мой утомленный взгляд мог следить за действием. Если бы вы спросили меня тогда, на кого похож Капитан Америка, я бы сказал: на моего папу, ведь он говорит точно так же. И маг Дормамму тоже. А еще Сью Ричардс, Женщина-невидимка, – она тоже говорила специальным, тонким папиным голосом.
Мой папа – это были они все, каждый из них.
Большинство сыновей можно разделить на две группы.
Есть мальчики, которые смотрят на своих отцов и думают: «Я ненавижу этого чертова сукина сына! Богом всемогущим клянусь, я никогда не буду таким, как он !»
А есть те, кто мечтает вырасти и стать похожим на отца: таким же свободным, таким же добрым, таким же надежным. В этом случае ребенок не боится подражать отцу в словах и поступках. Он боится только, что у него не выйдет.
Мне сдается, первая категория – это каждый ребенок, который потерялся в тени своего отца. Возможно, такой вывод кажется странным, противоречащим логике. В самом деле: парень глядит на отца и мечтает держаться от него во всех смыслах как можно дальше. Какое расстояние вы должны оставить между собой и своим стариком, чтобы окончательно освободиться?
И однако же на каждом перекрестке своего жизненного пути такой парень обнаруживает, что за его спиной стоит тот самый отец: на первом свидании, на свадьбе, на собеседовании при приеме на работу. В любой ситуации выбора он примеряет, как поступил бы отец, – и делает ровно противоположное. И противостояние будет длиться и длиться, даже если отец и сын не разговаривают годами. И к чему хорошему это приведет?
А сын из второй категории, заслышав строчку из Шекспира: «Как радует отца на склоне дней наследников отвага молодая », – кивает и думает: ах, черт, как же это верно! Он всю жизнь счастлив: ужасно, бесчестно, банально счастлив. Он волен быть каким желает; он свободен быть свободным, – ведь его отец таким и был. И отец не отбрасывает свою тень на всю жизнь сына. Он, наоборот, становится источником света, и этот свет позволяет увидеть окружающий сына мир чуть более ясно, найти свой собственный путь.
Я стараюсь помнить, как счастлив я был все это время – и как счастлив до сих пор.
В наши дни мы считаем – и это как бы само собой разумеется – что, если нам нравится фильм, мы можем посмотреть его снова. Купить на «Айтюнс», скачать на «Нетфликс», купить диск со всеми дополнительными видеоматериалами.
Однако до года примерно тысяча девятьсот восьмидесятого, если ты посмотрел фильм в кинотеатре, ты, скорее всего, больше ни разу его не увидишь – разве только покажут по телевизору. Ты мог лишь прокручивать в своей памяти сцены оттуда – непрочный, хрупкий, неверный формат, хотя не совсем уж лишенный пользы. Изрядное число фильмов в тумане наших воспоминаний кажутся лучше, нежели наяву.
Когда мне было десять, папа принес домой устройство с лазерным диском, предшественника современных ди-ви-ди. Он тогда приобрел три фильма: «Челюсти», «Дуэль» и «Близкие контакты третьей степени». Двадцать минут счастья на каждой стороне диска. Когда двадцать минут истекали, отцу приходилось вставать и переворачивать диск.
И в то лето мы смотрели «Челюсти», и «Дуэль», и «Близкие контакты третьей степени» снова и снова. Диски лежали не по порядку: мы смотрели двадцать минут про инопланетян, потом двадцать минут, как белая акула откусывает половину человека. Такое лоскутное одеяло. А что? Обезумевший человек ищет спасение от хищника и обращает глаза к темным небесам. Нам нравилось.
Когда тем летом я шел на озеро, то нырял и под водой открывал глаза. Я был уверен, что сейчас увижу, как из густого мрака на меня бросается огромная белая акула. И слышал собственный истошный визг, много раз. А стоило мне остаться в детской, я с ужасом ждал, что мои игрушки заживут уродливой, сверхъестественной жизнью – под действием излучения, порождаемого НЛО.
И всякий раз, когда мы ехали куда-то с папой, мы играли в «Дуэль».
Снятая Стивеном Спилбергом, которому на тот момент исполнилось двадцать, «Дуэль» рассказывала о слабаке и неудачнике из Плимута (Деннис Уивер): в калифорнийской пустыне его преследует невидимый водитель на тяжелом грузовике. Мы не видим преследователя, слышим только рев мотора. Потрясающая работа, показавшая гигантский потенциал режиссера!
Так вот, когда мы с папой ехали на машине, нам нравилось представлять, что тот грузовик где-то у нас за спинами. Едва он настигал нас, папа вдавливал в пол педаль газа. А я дергался на пассажирском сиденье и принимался орать. И конечно, никакого ремня безопасности. Какой был год – восемьдесят второй, восемьдесят третий? Да, и между нами на сиденье – упаковка пива… и когда папа приговаривал очередную банку, она летела из окна на дорогу. Вместе с сигаретой.
Наконец грузовик давил нас в лепешку, и папа издавал пронзительный вопль; машина виляла туда и сюда по дороге – это должно было означать, что мы мертвы. Папа мог целую минуту сидеть с вываленным языком и сбитыми набок очками – для полноты образа. Так мы ездили вдвоем: преследование, удар, смерть на дороге – отца и сына вместе. И фура – воплощение Зла и Рока.
Хорошее было время, да.
Папа читал мне про Зеленого Гоблина, а мама – «Нарнию». Ее голос умиротворял (как и сейчас, впрочем), словно первый в году снегопад. Она читала про предательство и жестокую резню ровно с той же спокойной безмятежностью, как и про воскресение и жизнь вечную. Мама не религиозна, однако ты слышишь, как она читает, – и словно паришь в готическом соборе, полном света и безграничного простора.
Вот мертвый Аслан лежит на камне, и мыши грызут веревки, стягивающие его тело. Я полагаю, мое чувство справедливости зародилось именно тогда. Жить достойно – для этого вполне достаточно быть мышью, разгрызающей чужие веревки. Что такое одна мышка? Но если нас много и все мы не жалеем собственных зубов, то, возможно, это позволит уберечь нас всех от худшего. А возможно, спасет нас от самих себя.
С той поры я верю: книги работают по тому же принципу, что и заколдованный шкаф. Вы забираетесь в его тесное пространство – и выходите с другой стороны, в просторный загадочный мир, в место, которое пугает и восхищает одновременно.
Мои родители не просто читали истории – они их еще сочиняли. И так уж получилось, что оба в этом деле большие мастера. Мой папа дважды попадал на обложку «Тайм». Дважды! Его называли главным букой  Америки. К тому времени Альфред Хичкок уже умер – кто-то же должен был занять его место? Мой папа не возражал. Стать тем, кто пугает всю Америку, – хорошо оплачиваемое ремесло.
Режиссеры пребывали под впечатлением от идей моего отца; продюсеров очаровывали финансовые перспективы, – так что многие книги оказались экранизированы. Мой отец сдружился с известным независимым кинорежиссером Джорджем Ромеро. Ромеро в некотором смысле придумал зомби-апокалипсис для фильма «Ночь живых мертвецов» и забыл – в некотором смысле – заявить на идею авторские права. И в результате идея – в некотором смысле – не принесла ему богатства. Так что создатели «Ходячих мертвецов» должны быть навечно благодарны Ромеро за то, что он так хорош в режиссуре и так плох в защите своих интеллектуальных прав.
Джордж Ромеро и мой отец раскопали старые комиксы. Мерзкие, кровавые – они были изданы в пятидесятых, до того, как кучка сенаторов и мозгоправов объединились, чтобы их запретить, – и у детей снова наступила скучная жизнь. «Байки из склепа», «Гнездо страха», «Ужасный подвал» , вот в таком духе.
Ромеро и папа решили вместе снять фильм – «Калейдоскоп ужасов», – похожий на все те кошмарные комиксы, только в форме кино. Папа даже сыграл в этой картине роль: человека, который подхватил инфекцию от пришельцев и начал превращаться в растение. Съемки проходили в Питтсбурге; полагаю, папе не хотелось сидеть там в одиночестве, поэтому он взял с собой меня, – и мне тоже дали роль. Я играл мальчика, убившего отца с помощью куклы вуду после того, как тот выкинул его комиксы. В фильме моего отца играл Том Аткинс, в реальной жизни человек настолько приветливый и добродушный, что убивать его совсем не хотелось.
В фильме было полно шокирующих эпизодов: отрубленные головы, гниющие тела, кишащие насекомыми, ожившие кошмарные трупы. Ромеро нанял специалиста по гриму и спецэффектам, Тома Савини, – того самого кудесника, который делал зомби в фильме «Рассвет мертвецов».
Савини ходил в байкерской косухе и мотоциклетных бутсах. Носил мефистофельскую бородку и обладал бровями как у Спока с планеты Вулкан. В его трейлере целая полка оказалась набита книгами со снимками патологоанатомических вскрытий. Во время работы над «Калейдоскопом» у него было две обязанности: делать грим со спецэффектами и нянчить меня. Я целую неделю провел в его трейлере и рядом, наблюдая, как он рисует раны и лепит клыки и когти. Тома я могу назвать своим первым объектом поклонения. Все, что он произносил, было смешно и, как ни странно, прямо в точку. Он служил во Вьетнаме и, как он поведал мне, гордится тем, что там делал: не позволял себя прикончить. Том полагал, что воспроизведение в фильме той резни – своего рода терапия, только за нее ему еще и платят.
Я наблюдал, как он превращает моего отца в чудо болотное. Стараниями Тома на бровях у папы теперь рос зеленый мох, на руках – густая поросль, а на языке – целый пук травы. Поэтому несколько дней у меня не было папы – а был сад с глазами. В моей памяти сохранился запах: отец пах тогда сырой землей под спудом опавших листьев. Впрочем, вполне возможно, это просто игра моего воображения.
Том Аткинс по роли меня ударил, и Том Савини изобразил на моей левой щеке синяк в форме отпечатка пятерни. Съемка в тот вечер затянулась до поздней ночи, и, когда мы вышли из павильона, я помирал от голода. Папа отвез меня в ближайший «Макдоналдс». К тому моменту я изнемогал от усталости и перевозбуждения, а потому подскакивал и орал, что хочу шоколадный коктейль. И папа пообещал мне молочный коктейль . В какой-то момент он осознал, что с десяток сотрудников «Макдоналдса» нехорошо на нас поглядывают. Ведь у меня на лице по-прежнему сиял отпечаток пятерни. Отец с утра пораньше обещает ребенку молочный коктейль… в качестве чего? Своего рода взятки, чтобы сын не донес на него в службу защиты детей от семейного насилия? Папа подхватил меня и вышел из заведения, не дожидаясь, пока кто-либо из сотрудников вызовет Службу защиты детей, и мы не ходили в «Макдоналдс» до самого отъезда из Питтсбурга.
К моменту возвращения домой я четко понял две вещи. Актер из меня не получится, и из моего отца тоже (прости, папа). И второе: даже если я не способен играть от слова совсем , я тем не менее нашел свое призвание, цель всей жизни. Я провел семь самых насыщенных дней, наблюдая, как Том Савини колдует над людьми, силой своего искусства превращая их в незабываемых, чудовищных монстров, – и понял, что хочу заниматься тем же.
Собственно, к тому и пришло.
Что возвращает меня к мысли, которую я хотел высказать в этом вступлении: у ребенка всего двое родителей, двое близких взрослых, однако если вам повезло и вы умудрились зарабатывать себе на пропитание творчеством, – в конечном счете мам и пап у вас окажется несколько. Когда раздается вопрос: «А кто у нас папа?» – самый честный ответ: «Ну это сложно».
В старших классах я знавал качков, которые прочитывали каждый номер «Спортс Иллюстрейтед» от корки до корки; рокеров, что корпели над «Роллинг Стоун», словно семинаристы над Священным Писанием. Что касается меня, я изучил все выпуски «Фангории» за четыре года. Журнал «Фангория» – «Фанго» для почитателей – был журналом, посвященным ужастикам. «Нечто», «Электрошок»… И небольшое количество фильмов, в афишах которых упоминался Стивен Кинг. Каждый выпуск «Фанго» включал фотографию на развороте – как в «Плейбое», только вместо красотки с ногами – очередной псих с топором.
«Фанго» стал моим путеводителем по всем важным социополитическим дебатам восьмидесятых: Фредди Крюгер, не слишком ли он забавный? Какой фильм самый страшный? И, главное, можно ли снять превращение человека в волка еще лучше, еще кошмарнее, еще страшнее, чем в фильме «Американский оборотень в Лондоне»? (Дискуссия по первым двум вопросам открыта; ответ на третий вопрос очень прост: «Нет»).
Должен признаться, «Американский оборотень» принес большую пользу: он пробудил во мне чувство кошмарной благодарности. Мне кажется, тот оборотень сгреб в свою волосатую лапу и вынес на поверхность мысль, которая таится под спудом всех по-настоящему великолепных ужастиков. А именно: быть человеческим существом значит быть туристом в холодной, недружелюбной, живущей по древним законам стране. Как все туристы, мы надеемся хорошо провести время… капля смеха, чуточку приключений, немного флирта… Однако в чужой стране легко заблудиться. Темнеет так быстро, дороги так петляют, – а в темноте уже сверкают чьи-то зубы. Чтобы выжить, нам нужно уметь оскалиться и показать зубы в ответ.
Примерно в то же время, когда я начал читать «Фангорию», я стал писать каждый день. Что казалось мне делом совершенно естественным. Ведь правда: когда я возвращался из школы домой, моя мама всегда была там: сидела за своим помидорного цвета компьютером «Селектра» и что-то сочиняла. Как и мой отец: вот он сгорбился над экраном текстового процессора, самого футуристического устройства из всех, что принес в дом со времени появления видеомагнитофона. Экран устройства был чернее черного, а слова на экране выведены зеленым: помните, такой оттенок имеет токсичное излучение из научно-фантастических фильмов. За обедом разговоры шли о персонажах, декорациях сцен, о поворотах сюжета. Я видел близких за работой, слушал их застольные беседы и пришел к логическому заключению: если ты сидишь за клавиатурой по паре часов каждый день, рано или поздно кто-нибудь заплатит тебе кучу денег за усердие. (И что вы думаете? Оказалось, правда.)
Если погуглить «как написать книгу?», вы получите миллион полезных советов, но тут есть грязная тайна. Это просто математика. Нет, арифметика – сложение за первый класс. Пишите три страницы в день, каждый день. Через сто дней вы получите триста страниц. Напечатайте слово «конец». Готово.
Я написал свою первую книгу в четырнадцать. Она называлась «Полночная еда» и рассказывала о частной академии, где пожилые дамы, владелицы кафе, убивают студентов и кормят ими остальных назавтра в обед. Говорят, мы то, что мы едим. Так вот, я съел «Фанго» и написал нечто содержащее все мыслимые достоинства буквально просящегося на экран ужастика.
Вряд ли нашелся бы кто-нибудь, способный дочитать сие творение до конца, – кроме, возможно, моей мамы. Как я сказал, написание книги – всего лишь математика. Написание хорошей книги – вот это совсем иное.
Я хотел научиться ремеслу; я им пока не обладал… но два блестящих писателя под одной крышей со мной… а сколько романистов приходили к нам в гости… Дом 47, Западный Бродвей, город Бангор, штат Мэн – то был адрес лучшей в мире, хотя и мало кому известной школы литературного мастерства… Правда, не могу сказать, что мне это пошло впрок, и тому имелись две серьезные причины. Я плохо умею слушать, а уж учиться и того хуже. Потерявшаяся в стране чудес Алиса замечает, что дает себе часто прекрасные советы, но крайне редко им следует. Со мной – то же самое. Ребенком я получал много великолепных советов и никогда не принял ни единого из них.
Есть люди-визуалы; есть те, кто по крохам тщательно собирает массу полезной информации из лекций или обсуждений в классе. Я же все, что когда-либо узнал насчет написания текстов, – добыл из книг. Мой мозг не успевает за беседой, а напечатанные на бумаге слова – ну они-то готовы меня подождать. Книги терпеливы к таким тормозам, как я. А вот остальной мир – нет.
Мои родители знали, что мне нравится писать, хотели, чтобы я преуспел, и понимали, что порой попытка что-либо мне объяснить напоминает беседу с собакой. Наш корги Марлоу понимал только важное: «гулять» и «есть». Ему хватало. Не могу сказать, что мои мозги были развиты заметно лучше.
И потому родители купили для меня две книги.
Мама принесла мне «Дзен в искусстве написания книг; очерки о творчестве» Рэя Брэдбери: в книге масса полезных советов, как разблокировать творческое начало, – однако сильнее всего на меня повлияло то, как  эта книга написана. Фразы Брэдбери подействовали на меня словно искры, вырывающиеся из фейерверка в жаркую ночь Четвертого июля. Я с изумлением обнаружил, что Брэдбери испытывал чувства, подобные тем, которые испытывала Дороти в «Волшебнике страны Оз». Помните, она вышла из домика в мир над радугой? Похоже на переход из черно-белого кино в цветное. Я это запомнил.
Признаю, что сейчас некоторые пассажи Брэдбери кажутся мне несколько избыточными (не каждая строка должна быть клоуном, который кружит по арене на одноколесном велосипеде и жонглирует ножами). Однако в четырнадцать лет я нуждался в ком-то, кто показал бы мне взрывную мощь хорошо изготовленной образной фразы. После «Дзена в искусстве написания книг» я долгое время читал одного только Брэдбери: «Вино из одуванчиков», «451 по Фаренгейту» и, самое мощное, «Надвигается беда». Как же я любил «Темный карнавал»! Особенно ту ужасную карусель в центре: карусель, превращающую детишек в стариков. И другие рассказы Брэдбери: все знают те истории – маленькие шедевры, которые прочтешь за десять минут и уже никогда не забудешь.
Там был «И грянул гром» – история про охотников, плативших за шанс застрелить динозавра; или вот «Ревун» – сказка про доисторическую тварь, влюбившуюся в маяк. Придуманные Брэдбери существа поражали воображение: они были изобретательны, необычны; они ошеломляли. Я снова и снова возвращался к «Дзену». Я пытался понять: как, КАК он это делает? И, конечно, он дал конкретные практические инструменты в помощь начинающему писателю. Например, в одном упражнении предлагалось написать список существительных – и с их помощью придумать завязку истории. Я пользуюсь этим приемом и по сей день (правда, в переработанном виде, и моя собственная игра называется «Быстренько о главном»).
А папа подарил мне книгу Ларри Блока под названием «Лгать ради смеха и прибыли»: в ней собраны материалы колонки, которую Блок вел для «Писательского дайджеста». У меня она хранится до сих пор. Я уронил свой экземпляр в ванну, так что сейчас книга имеет бледный вид, а краска смазалась – особенно там, где я подчеркивал целые абзацы. Однако для меня она представляет такую же ценность, как и первое издание Фолкнера с автографом. Что я уяснил из книги Блока, так это то, что писательская работа – такое же ремесло, как все другие ремесла: как работа плотника, например. Чтобы снять с работы писателя некий мистический флер, Блок концентрируется на мелочах: что такое великое первое предложение? Когда деталей становится слишком много? Почему некоторые шокирующие концовки срабатывают, тогда как другие, честно говоря, идут кошке под хвост?
И – вот это кажется мне самым очаровательным – в чем выгода работы под псевдонимом?
Блок тоже не чуждался псевдонимов. У него имелась их целая корзина; он использовал псевдонимы, чтобы создавать отдельные личности для каждого произведения. Бернар Маламуд однажды заметил, что первое и самое трудное творение писателя есть он сам: как только вам удалось изобрести себя, рассказы начинают истекать из вас естественным способом. Я получал удовольствие от мысли, что при новых обстоятельствах Блок набрасывал на себя новую маску и его книги писали люди, которые сами являлись плодом воображения.
– О да, – согласился отец. – Возьми, например, «Некоторые люди опасны», роман, написанный Блоком под псевдонимом Пол Кавана. Эта книга не столько даже роман, сколько одно сплошное описание преступления. В ней рассказана история демобилизованного солдата. Во время войны он совершал страшные вещи и вернулся домой, намереваясь поступать так же и в мирное время на своей территории.
Я читал роман несколько десятилетий назад и до сих пор считаю, что суждение отца довольно резкое, но совершенно точное. Фразы Брэдбери были искрами фейерверка в летнюю ночь. Фразы Каваны – ударом свинцовой трубой. Ларри Блок – сам по себе – был замечательным человеком. А Пол Кавана – нет.
Примерно в те годы я начал задумываться, какую личность я мог бы в себе разбудить.
За время учебы в школе я написал еще три романа. Они имели общую художественную особенность: были высосаны из пальца. Впрочем, я считал, что это нормально. Юные гении почти всегда трагические фигуры: одни ярко пылают год-другой, и уже к двадцати от них остается лишь огарок. Остальные двигаются медленно, тяжело, понемножку… однако эта медленная тяжелая работа позволяет нарастить ментальные и эмоциональные мышцы – и, возможно, создает более прочный фундамент, на котором впоследствии будет строиться карьера. И когда наступает полоса неудач, человек оказывается к ним готов. Ведь опыт переживания неудач у него уже есть.
В колледже я начал задумываться о публикации своих произведений – что совершенно естественно. Впрочем, ставить под текстом собственное имя мне было страшно. Ведь до сих пор я не написал ничего достойного прочтения. Как, интересно, я пойму, что создал нечто хорошее, по-настоящему хорошее? Я боялся: вот сейчас отправлю в издательство дрянную книгу, и они все равно ее опубликуют, поскольку увидят возможность по-быстрому срубить деньгу на знаменитой фамилии. Меня трясло от подобной перспективы. Нет уж; когда я продаю рассказ, я хочу быть уверен, что он продается сам по себе, а не из-за знаменитого имени в заголовке.
Поэтому я убрал фамилию и стал писать под именем Джо Хилл. Почему Хилл? Сокращение от моего второго имени, Хиллстрём. Сейчас, глядя назад… ну о чем я думал? Литера ö  самая крутая в английском языке, в моем втором имени она есть – и я ее не использовал. Мой единственный шанс стать крутым, и я его профукал !
Еще я думал, что не стоит писать ужастики. Нужно искать собственную тему. Потому я творил нечто в стиле «Нью-Йоркера»: про развод, воспитание трудных подростков и кризис среднего возраста. В тех историях попадались, конечно, удачные строки, – но для хорошего рассказа их, увы, недостаточно. Что я мог сказать о разводе? К тому времени я ни разу не был женат, не воспитывал детей, никаких. Единственный мой опыт в данном вопросе – то, что я сам когда-то был трудным ребенком. А поскольку к моменту создания всех тех текстов мне исполнилось лет двадцать пять, про кризис среднего возраста я внятных представлений, по понятным причинам, тоже не имел.
И даже если отбросить все эти рассуждения… Существенной проблемой в написании историй в стиле «Нью-Йоркера» было то, что мне не нравились истории в стиле «Нью-Йоркера». В свободное время я почитывал комиксы по ужастикам Нила Геймана и Аллана Мура, а не бла-бла-бла про опустошенность среднего класса авторства Апдайка и Чивера.
К некоторому моменту количество отказов от издательств перевалило за две сотни, и я с грустью подумал: что, если бы я подписывал эти свои поделки как Джозеф Кинг? Какой кошмар! Тогда точно у всех создалось бы впечатление, что я вовсю эксплуатирую папино имя. А вот Джо Хилл – дело другое. Джо Чудак. Никто не знает его родителей. Он может стать… да кем угодно… кем только пожелает. Например, осуществить давнюю мечту: стать Томом Савини, только в литературе.
Вы проживаете ту жизнь, которую для себя сотворили. И если вы намерены писать, пользуйтесь собственными чернилами. Это единственные чернила, которые есть в вашем распоряжении. Мои, например, насыщенно-красные.
Когда я позволил себе писать странные истории о сверхъестественном, все мои проблемы исчезли чуть ли не за одну ночь. Хотя до бестселлера от «Нью-Йорк Таймс»  было очень далеко. Какой там бестселлер! Я по-прежнему сочинял тонны дерьма. Я наклепал еще четыре романа, которые так нигде и не вышли: «Бумажные ангелы», третьесортная подделка под готику Кормака Маккарти; «Вереск» – невнятная, безуспешная попытка написать триллер в стиле Джона Макдональда о двух подростках и летней убийственной попойке.
Лучшим из этих романов была вещь в духе Толкиена, «Древо страха», на которую я потратил три года. В моих влажных мечтах она превратилась в международный бестселлер. На самом же деле ее отвергли все издатели Нью-Йорка и обругали все издатели Лондона. Последним, финальным нокаутом стал полный отказ из Канады, что только подтверждает сентенцию: не важно, как низко ты пал – всегда можно пасть еще ниже.
(Канада, прости, ничего такого.)
Я клепал свои сырые романы и одновременно писал рассказы, и по истечении некоторого количества месяцев (и лет, да!) кое-что стало выходить. История о дружбе малолетнего преступника и вымышленного мальчика попала в высоко оцененную антологию еврейского магического реализма – несмотря на то, что я гой  (редактор антологии ничего не имел против). Рассказ о привидении, являвшемся зрителям кинотеатра в маленьком городке, попала в The High Plains Literary Review.  Для большинства людей это практически ничего не значит, для меня же быть опубликованным там (тираж около тысячи экземпляров) – примерно как снять обертку с шоколадного батончика и обнаружить вместо него слиток золота. Следом пошли и другие рассказы. Я написал про одинокого подростка, который начитался Кафки и превратился в гигантскую саранчу… и понял, что предпочитает быть человеком. Еще один – о неподключенном древнем телефонном аппарате, который иногда приносит звонки от умерших. Еще – про озабоченных сыновей Ван Хельсинга. И так далее. Я выиграл в паре мелких литературных конкурсов, попал в несколько хороших сборников. Охотник за талантами из издательства комиксов Марвел прочитал мой рассказ и предоставил шанс написать свою собственную одиннадцатистраничную историю про Спайдермена.
Это немного, но вы ведь знаете, как говорят: хорошего понемножку. И вот в две тысячи четвертом году, вскоре после того, как «Древо страха» отправилось в никуда, я признался самому себе, что не романист. Я старался изо всех сил, выстрелил – и выстрел ушел «в молоко». Ну и ладно. И прекрасно. Я написал про Спайдермена, и если я так и не понял, как написать хороший роман, у меня все-таки постепенно появилось понимание, как сделать приличный рассказ. Я никогда и в мыслях не имел состязаться с отцом. Роман мне не написать. А вот комикс – вполне.
И я набрал достаточно рассказов для сборника. Мне было интересно: найдется ли кто-то, готовый рискнуть. Я не удивился, когда крупные издательства не обратили на сборник внимания: они предпочитают романы – по ясным коммерческим причинам. Я подумал, что стоит попробовать издательские компании помельче, – и в декабре две тысячи четвертого года мне позвонил Питер Краутер, достойный джентльмен, представляющий PS Publishing, совсем небольшое издательство из Восточной Англии. Питер сам писал странные истории, и ему пришелся по душе «Поп-арт», рассказ про выдуманного мальчика. Он предложил сделать маленький тираж «Призраков двадцатого века», между делом протягивая мне руку помощи, – и я всегда ему буду за это благодарен. Впоследствии Пит – и другие люди в сфере маленьких издательств, такие как Ричард Шизмар и Бал Шейфер, – оказали подобную помощь многим другим писателям, публикуя произведения, не рассчитывая на большую прибыль, а просто потому, что книга понравилась им лично. (И, кхм, кстати… это намек: можно зайти на сайты компаний PS Publishing, Cemetery Dance, and Subterranean Press и внести небольшую сумму. Поддержать начинающее дарование, купив одну из книг. Попробуйте: такая книга не опозорит вашу книжную полку.)
Пит попросил меня написать для книги еще несколько рассказов – чтобы сборник получился эксклюзивным . Я согласился и приступил к истории про парня, купившего по интернету призрака. Оно как-то легко пошло, и через триста тридцать пять страниц истории я обнаружил, что написал целый роман. Я озаглавил его «Коробка в форме сердца».
Парень, он читается как роман Стивена Кинга. Ну если уж совсем честно, я имею к нему некоторое отношение.
Я всегда был тормозом, и мой первый сборник, «Призраки двадцатого века», вышел, когда мне миновало тридцать три. Сейчас мне сорок шесть, а к моменту выхода этой книги исполнится уже сорок семь. Время мчится и уходит в отрыв, парень, оставляя тебя бездыханным.
Когда я только начинал, я испытывал страх: люди будут знать, что я сын Стивена Кинга, и не поверят, что я нечто цельное. Однако в рассказах всегда правда, истинная правда . В хороших рассказах уж точно. Созданные мной истории несут в себе отпечаток творческих прародителей автора: Брэдбери и Блока, Савини и Спилберга, Ромеро и «Фанго», Стэна Ли и Чарлза Льюиса, – а больше всего, конечно, Стивена и Табиты Кинг.
Невезучий созидатель оказывается в тени более крупных художников – и негодует. Однако если повезет, – а как я уже сказал, мне неоправданно сильно повезло, и, Господи, пусть так будет и дальше, – эти крупные художники служат ему путеводной звездой, указывая дорогу.
И кто знает? Возможно, однажды вам повезет работать с объектами своего поклонения. У меня появился шанс написать пару рассказов вместе с отцом. Это было здорово. Это было весело. Надеюсь, вам понравится – они здесь, в этой книге.
Я несколько лет носил маску и сейчас, когда снял ее, чувствую себя лучше.
И хватит на этом. Пора отправляться в путешествие. Вперед. Поехали!
Что там было про плохих парней?

Джо Хилл 
Экзетер, Нью-Хэмпшир 
Сентябрь 2018 года 

Полный газ
В соавторстве со Стивеном Кингом

Они гнали прочь от крови – на восток, по бесплодной, жаркой, пестрой пустыне, и не останавливались – дальше, дальше. Только после полудня, через сотню миль, они свернули к беленькой придорожной закусочной. Слитный рев двигателей заставлял дребезжать оконные стекла. Они въехали на асфальтовую площадку перед входом, затормозили среди припаркованных тягачей-дальнобоев, опустили подножки и заглушили двигатели.
Всю дорогу впереди держался Рейс Адамсон, и его «харлей» порой обгонял остальных на четверть мили. С тех пор как Рейс вернулся к ним после двух лет, проведенных в песках, он всегда так делал – вырывался вперед. Он мчался далеко впереди, и часто казалось, что он задирает остальных – или просто желает уехать и никогда больше их не видеть. Рейс не хотел здесь останавливаться, но Винс решил иначе. Когда впереди показалась вывеска, Винс догнал Рейса, вырвался вперед и поднял руку в жесте, который отлично знала вся «Команда Команчей»: «Уходим с трассы. За мной!» И Команда повиновалась. Надо полагать, еще один повод для Рейса невзлюбить старшего. А сколько их всего накопилось.
Рейс припарковался одним из первых, но одним из последних слез с байка. Он стоял, расставив ноги, медленно стягивал кожаные перчатки и наблюдал за остальными через зеркальные солнечные очки.
Лемми Чапмен мотнул головой в сторону Рейса:
– Поговорил бы ты со своим пареньком.
– Не здесь, – ответил Винс.
Дело могло потерпеть до возвращения в Вегас. Винс хотел дождаться, пока дорога останется позади. Полежать в темноте, переждать, пока утихнет больной узел в животе. А больше всего он мечтал забраться под душ. Крови на нем не было, но Винс все равно чувствовал себя измазанным, грязным. Утреннюю мерзость не терпелось смыть.
Он шагнул к закусочной, но Лемми схватил его за руку.
– Нет. Здесь.
Винс посмотрел на чужие пальцы на своем локте – однако Лемми не отпустил; Лемми был единственным, кто совсем его не боялся, – затем перевел взгляд на «паренька», который уже много лет как пареньком не был. Рейс копался в кофре над задним колесом.
– О чем говорить? Кларка больше нет. И бабок тоже. После сегодняшнего утра ничего уже не сделать.
– А Рейс считает так же? Тебе бы лучше убедиться, что вы думаете одинаково, а то в последнее время он только и делает, что с тобой собачится. Я тебе еще кое-что скажу, босс. Вся идея была Рейса, да; но потом он разбудоражил парней, обещая бешеные бабки после уговора с Кларком. И сейчас не его одного колотит от мысли, как быть дальше.
Лемми выразительно посмотрел на остальных. Винс только сейчас обнаружил, что они не сдвинулись с места: так и стоят около своих байков, переводя взгляд с него на Рейса и обратно. И ждут.
Затевать грызню Винс не желал. От мысли о предстоящем все-таки разговоре во рту стало сухо. Любая беседа с Рейсом напоминала перетягивание каната – лишь усталость и никакой пользы. Не посреди же дороги?
Тем не менее… Когда дело касается блага Команды, Лемми почти всегда прав. Он постоянно прикрывал Винсу спину – с тех самых пор, как они встретились в Дельте Меконга, и весь остальной мир был «за периметром». Они вместе высматривали растяжки, а потом разряжали мины. За почти сорок прошедших с того времени лет ничего по большому счету и не изменилось.
Винс сдвинулся наконец с места и пошел к Рейсу, который стоял между своим «харлеем» и припаркованным нефтевозом. Рейс как раз нашел то, что разыскивал в кофре: фляжку – в ней плескалось нечто похожее на чай и чаем, конечно, не было. Он и прежде пил такое, что Винс не одобрял. Рейс хлебнул, вытер рот и протянул фляжку Винсу. Тот покачал головой.
Велел Рейсу:
– Говори.
– Если мы двинем по Шестой трассе, то часа через три окажемся в Шоу Лоу. Если ваши японочки потянут.
– А что там в Шоу Лоу?
– Сестра Кларка.
– А зачем она нам сдалась?
– Деньги. Если ты не заметил, нас нагрели на шестьдесят грандов.
– Ты думаешь, они у сестры?
– Ну надо же с чего-то начинать.
– Давай поговорим об этом в Вегасе. Обсудим варианты.
– А почему не сейчас? Ты же видел: когда мы вошли, Кларк сбросил звонок. Я через дверь слышал обрывок разговора. Мне кажется, он пытался дозвониться до сестры, а когда не смог, передал через кого-то сообщение. Через кого-то, кто ее знает. А иначе на хрена бы он взялся названивать этой кошелке, едва увидел, что мы подъезжаем?
Просто хотел проститься с сестрой. Это была теория Винса, но он не стал говорить Рейсу.
– Она вроде бы не при делах? Кто она вообще такая? Такая же психопатка?
– Нет. Просто шлюха.
– Иисус милосердный. Ну и семейка.
Рейс фыркнул:
– Кто бы говорил.
– О чем ты?
Винса больше зацепило не столько это скрытое оскорбление, сколько собственное отражение в зеркальных стеклах Рейсовых солнечных очков – обгоревшее на солнце, седобородое, морщинистое, старое.
Рейс снова перевел взгляд на бликующий от жары асфальт. Проигнорировал вопрос; заговорил о другом:
– Шестьдесят грандов. Шестьдесят грандов как в воздухе растаяли, – а ты просто пожимаешь плечами.
– Ничем я не пожимаю. Именно. Растаяли в воздухе.
Рейс и Дин Кларк познакомились в Ираке: в Аль-Фаллудже или, может, в Тикрите. Кларк, медик, специализировался в купировании болевого синдрома; большей частью лечение состояло из косяка и щедрой дозы хип-хопа. А задача Рейса была в том, чтобы перегонять военные грузовики и стараться не схлопотать пулю. Они поддерживали связь и после возвращения в большой мир, а полгода назад Кларк приехал к Рейсу – с идеей забацать на озере Смит лабораторию по производству мета. Он посчитал необходимый стартовый капитал – шестьдесят тысяч. И утверждал, что вклад по-любому за месяц окупится.
– Настоящий винт. Никакой сраной травы, только настоящий винт. – Кларк разводил руки, демонстрируя, какого размера пачка наличных их ждет. – До неба, ага?
Ага. Сейчас Винс думал, что ему следовало выйти из игры сразу, едва Кларк произнес эту фразу. В ту же самую секунду.
Однако не вышел. Он даже помог Рейсу двадцаткой собственных денег – хотя сомнения грызли. Кларк производил впечатление лентяя и бездельника, внешне похожего на Курта Кобейна: длинные блондинистые волосы, рубахи в несколько слоев. Он произносил ага ; он ко всем обращался мэн ; он рассуждал о том, как наркотики одолевают угнетающую волю надразума. Что бы это ни значило. Он удивил и очаровал Рейса тем, какие приносил интеллектуальные подарочки: пьесы Сартра, записи классической поэзии, исполняемой под барабан.
Заносы Кларка злости у Винса не вызвали. Кларк, он какой есть: умник, повернутый на духовных проработках. Где и слова такие подхватил: то ли у педиков, то ли у черных. Его расстроило, что к моменту встречи у Кларка уже была вонючая пасть метамфетаминового наркомана: зубы выпали, а десны все в пятнах. Винс не возражал делать деньги на подобной дряни, но испытывал рефлекторное недоверие к любому придурку, тупому настолько, чтобы употреблять.
Он все же дал деньги: хотелось сделать что-то для Рейса, особенно после той истории с вылетом из армии. И пока Рейс и Кларк обсуждали детали, Винс почти убедил себя, что деньги не вылетят в трубу. Рейс был так уверен в успехе, так заносчив; в предвкушении больших доходов он даже купил своей девчонке автомобиль, подержанный «Мустанг».
Только вот лаборатория загорелась, ага? И за десять минут все сгорело к такой-то матери – в первый же день. Работавшие внутри мексы повыскакивали из окон да так и стояли, обожженные и покрытые копотью, пока не прибыл пожарный наряд. Сейчас большинство сидят за решеткой в окружной тюрьме.
Рейс узнал о пожаре не от Кларка, а от Бобби Стоуна, еще одного друга со времен Ирака, – тот приехал на озеро Смит прикупить на десять грандов партию того самого «настоящего винта», однако повернул назад, завидев дым и маячки пожарной команды. Рейс все пытался дозвониться до Кларка по телефону, но так и не смог – ни тем днем, ни вечером.
К одиннадцати «Команда Команчей» выехала на трассу и направилась на восток.
Они обнаружили Дина Кларка в его домишке на холмах, пакующего вещички. Он заявил, что вот как раз собирался ехать искать Рейса, чтобы рассказать о случившемся и разработать новый план. Он, само собой, вернет все деньги до цента. Сейчас денег нет, но есть некие возможности, есть запасные варианты. Блин, он так сожалеет, просто дьявольски сожалеет.
Что-то было явным враньем, что-то правдой, – особенно пассаж про дьявольское сожаление. Однако не все это поразило Винса, и даже не то, что Кларк начал плакать.
Его – и остальных парней – поразила подружка Кларка. Она затаилась в ванной комнате, в трусиках в цветочек и в кофте с надписью «Школа Корман». Всего лишь семнадцати лет, уже под метом, она сжимала в руке двадцать второй калибр. Рой Клавз спросил Кларка, тут ли его сучка, и пообещал списать двести баксов с долга, если она всех обслужит. А девчонка услышала. Рой Клавз зашел в сортир, достал член, чтобы отлить, но девчонка решила, что он расстегивает штаны по другой причине, и открыла огонь. Первая пуля ушла в молоко, а вторая в потолок: к тому времени Рой достал ее своим мачете, – и тут реальность встала на паузу, и все соскользнуло в кроваво-красную мешанину иррационального кошмара.
– Я уверен, часть денег он просадил, – сказал Рейс. – Может, даже половину из тех, что мы ему дали. Но не все, уж точно не все. Чтобы Дин Кларк вложил все шестьдесят грандов в один несчастный прицеп – ну уж нет.
– Может, он что-то и заначил. Я не говорю, что ты не прав. Только не понимаю, при чем здесь сестра. Может, он сунул деньги в банку и закопал во дворе. Я не собираюсь трясти эту сестру просто так, ради удовольствия. А вот если выяснится, что она вдруг разбогатела, – вот тогда дело другое.
– Я угрохал на это полгода и кучу бабла! И, заметь, не я один.
– Отлично. Давай в Вегасе обсудим все подробнее.
– Что толку в разговорах? Надо ехать. Сейчас его сестра в Шоу Лоу, но как только она выяснит, что братцу и его цыпочке пустили кровь…
– Ты бы потише, – сказал Винс.
Лемми взглянул на них, скрестив на груди руки. Он замер в нескольких шагах сбоку, готовый, если потребуется, встать между своим кэпом и Рейсом. Остальные парни стояли группками по двое-трое: небритые, в дорожной грязи на кожаных косухах и джинсовках. У всех на куртках нашивка: череп в индейском головном уборе с перьями. И надпись: «Команда Команчей: живи на дороге, умри на дороге».
Они всегда были командой команчей , хотя ни один не родился индейцем, кроме разве что Персика: тот утверждал, что наполовину чероки. Впрочем, иногда он оказывался наполовину испанцем или инка. Док говорил, что Персик может быть хоть помесью эскимоса с викингом, если желает, – результат все равно один и тот же.
– Деньги пошли коту под хвост, – сказал сыну Винс. – Полгода жизни тоже. Прими это.
Сын стиснул зубы, так что заходили желваки, и промолчал; только держащие фляжку пальцы побелели. Перед глазами Винса вспышкой мелькнуло воспоминание: вот Рейсу шесть лет, и его лицо так же, как сейчас, покрыто пылью. Он катается по подъездной гравиевой дорожке на трехколесном зеленом велосипеде и громко, стр-рашно рычит. Как смеялись тогда Винс и Мери, любуясь сосредоточенной мордашкой сына. Безумный Макс, Воин дороги, приквел. Сейчас Винс не мог понять, с чего их тогда так разобрало. Сейчас смеяться никак не хотелось: всего два часа назад Рейс саперной лопаткой развалил человеческую голову. Рейс всегда имел быструю реакцию. Когда девчонка открыла огонь, Кларк, плохо соображая, бросился бежать, и Рейс успел первым. Может быть, он и не думал убивать. Он просто нанес удар. Один удар.
Винс открыл рот, собираясь сказать еще что-нибудь… и закрыл. Развернулся и зашагал к закусочной. Не прошел и трех шагов, как сзади раздался звон стекла. Он обернулся. Рейс швырнул фляжку в сторону припаркованного нефтевоза, попав ровнехонько в то место, где Винс стоял пять секунд назад. В кого он метил?
Виски и осколки бутылки стекали по стенке побитой цистерны. Винс посмотрел на фуру и невольно дернулся от увиденного. На боку цистерны что-то было выведено по трафарету, и на мгновение Винсу показалось, что там написано ОКРОВАВЛЕН. Но нет. На боку цистерны значилось ЛАФЛИН. Все, что Винс слышал о Фрейде и его теориях, можно было свести к самой малости: аккуратная седая бородка, сигара, идея о том, что дети желают заниматься сексом со своими родителями. Впрочем, не надо быть докой в психологии, чтобы угадать игры подсознания. Может, Винс и посмеялся бы, вот только…
В кабине нефтевоза сидел водитель. Его локоть высовывался из окошка; между пальцами зажата сигарета. На предплечье красовалась наполовину сведенная татуировка: Честь выше жизни . Тоже ветеран, мельком подумал Винс и отодвинул эту мысль в сторону. Он прикидывал, что водила мог услышать, какова мера риска и так ли уж необходимо выдергивать этого самого Лафлина из грузовика на пару слов.
Винс все еще раздумывал над этим, когда дизель заворчал и окутался смрадным дымом. Водила выбросил сигарету на парковку и отжал тормоз. Фура двинула к выезду, перемалывая гравий, и Винс медленно выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Он сомневался, слышал ли водитель хоть что-то, – а даже если и да? Никто в здравом уме не пожелает влезать в их разборки. Лафлин, должно быть, понял, что услышал обрывки не касающегося его разговора, и счел за лучшее смыться.
К тому моменту, когда фура вырулила на хайвэй, Винс уже развернулся, протолкался сквозь своих парней и зашагал к закусочной.
Через час ему предстояло увидеться с фурой заново.
Первым делом Винс поспешил отлить: мочевой пузырь терзал его, стоило отъехать хотя бы тридцать миль, – а потом прошел к своим. Они заняли два стола и сидели молча, почти не разговаривая, и от их столов доносилось только звяканье посуды.
Говорил один лишь Персик, да и тот сам с собой. Персик что-то шептал, иногда дергаясь, словно его окружила стая невидимых москитов. Такая вот нервная привычка у человека. Остальные молчали, уставившись взглядом прямо перед собой. Что они видели сейчас? Возможно, ванную комнату в доме Кларка после того, как Рой Клавз закончил шинковать девчонку. Или как повалился лицом вниз сбитый саперной лопаткой Кларк: с торчащей вверх задницей, в испачканных дерьмом штанах. Или саму лопатку: стальное лезвие плотно вошло в башку, а ручка все еще колеблется в воздухе. А некоторые, может, просто прикидывали, успеют ли домой к игре «Гладиаторов» и выиграют ли хоть что-то лотерейные билеты, которыми они вчера соблазнились.
Когда они еще только ехали поговорить с Кларком, все было иначе. Лучше. Тогда Команда остановилась перекусить сразу после восхода в точно такой же, как эта, закусочной. Нельзя сказать, что настроение было праздничным; все-таки дрянная история с пожаром вышла, и потому за кофе и пончиками они тоже болтали… разное.
Док за столом разгадывал кроссворд; прочие сгрудились вокруг, смотря через плечо и подкалывали друг друга, что вот-де какая честь им выпала: сидеть рядом с человеком настолько ученым. Док отмотал срок, как и большинство остальных; во рту у него была золотая фикса – коп выбил дубинкой зуб несколько лет назад. Однако он носил мотоциклетные очки, был худощав и вообще похож на патриция, много читал (отнюдь не только комиксы) и знал кучу всего: как выглядит законодательная власть в Кении и кто участвовал в войне Алой и Белой розы.
Рой Клавз покосился на кроссворд Дока и произнес:
– Чего мне в жизни не хватает, так это кроссворда на тему ремонта байков и катания цыпочек. Например, что такое я предложу твоей мамашке, пять букв. А, Док? На такой вопрос я бы ответил.
– Я бы сказал, «визитка», но там семь букв. Нет, пожалуй, все-таки «гобой».
Рой почесал голову.
– Гобой?
– Ну да. Ты станешь услаждать ее слух музыкой. Предложишь игру на гобое, а она начнет плеваться.
– Да, и это больше всего меня выбешивает. Я пытаюсь научить ее глотать, когда я играю на гобое, а она плюется.
Парни попадали от хохота со стульев. Они грохнули так, что затрясся соседний стол – там Персик объяснял, почему он пошел на перевязку семявыводящих протоков:
– Что меня подкупило, так это то, что платить надо только один раз, за процедуру… а с абортами ведь не так. Сколько тех абортов может быть? Вообще не ограничено, представь. Вообще. Каждая цыпочка – потенциальная прореха в бюджете. И ты этого не узнаешь, пока не придет время платить за пару соскобов. Вот тут и задумаешься, что твоим денежкам можно было найти лучшее применение. И вообще, после того, как ты смыл в сортир целый мотоцикл «Джуниор Патрон», отношения уже не те. Нет, совсем не те. Вот что мне подсказывает опыт.
Персику не было нужды шутить специально; ему было достаточно поделиться с остальными тем, что бродит в голове.
Это происходило утром. А сейчас Винс прошел мимо измотанных, красноглазых парней и сел к стойке рядом с Лемми.
– Как ты думаешь, что нам делать со всем этим дерьмом, когда мы приедем в Вегас?
Лемми ответил без раздумий:
– Уматывать. И молчать про планы. Уезжать и не оглядываться.
Винс засмеялся. Лемми нет. Он поднес чашку с кофе к губам, рассматривал несколько секунд, затем поставил на место.
– Что-то не так с кофе? – спросил Винс.
– Не с кофе.
– Ты ведь не всерьез говоришь про «уматывать»?
– Мы не вдвоем с тобой ездили, дружище, – сказал Лемми. – Что Рой сделал с той девушкой в ванной?
Винс понизил голос:
– Она же чуть его не застрелила.
– Ей и семнадцати не было.
Винс не ответил; да ответа никто и не ждал.
– Большинство парней никогда не видели такого треша, и я полагаю, многие – те, кто посообразительнее, – уже планируют побыстрее заныкаться куда подальше. И найти новую цель жизни.
Винс снова засмеялся, и Лемми глянул на него искоса.
– Послушай меня, кэп. Мне было восемнадцать, и я убил собственного брата. Наехал по пьяни. А когда пришел в себя, то был весь залит его кровью; весь ею пропах. Потом, уже в морской пехоте, я искал смерти – кровь за кровь, понимаешь? – но ребятки из джунглей не захотели мне помочь. Знаешь, что я четче всего помню о войне? Как пахли мои ноги, когда я подхватил в джунглях гниль. Словно в обувь нагадили все вокруг. Я отсидел, как и ты, и самым мерзким было не то, что сделал я сам или чему стал свидетелем. Хуже всего была вонь. Потные подмышки, невытертые задницы. Мерзко. А теперь вот мы сами устроили бойню, маньяки отдыхают. Из головы не выходит – как там, на месте, все смердело. Когда все кончилось. Словно тебя заперли в клозете, где кто-то только что сходил. Воздуха не хватает, и вообще.
Он замолк и искоса посмотрел на Винса.
– Знаешь, о чем я думаю с тех самых пор, как мы дали деру? Лон Рифус переехал в Денвер и открыл там гараж. Он присылал мне фотку тамошних пейзажей. Горы. И вот я думаю, пригодится ли ему такой старикашка, как я, – скажем, крутить гайки. И, наверное, я смог бы привыкнуть к запаху хвои.
Он снова замолк, затем перевел взгляд на остальных парней, сидевших за столами.
– Половина тех, кто не смоется, будет искать способы вернуть потерянное – так или иначе. И эти способы тебе не понравятся. Мет – такая штука, затягивает. Мерзкая дорога, монета за вход и десять за выход. На этой дороге крутятся слишком большие деньги. И та девчонка, которая стреляла в Роя, – она уже вступила на эту дорогу; именно поэтому она и пыталась его убить; и сам Рой из таких же – именно поэтому он нанес ей чертову сотню ударов своим поганым мачете. Кто, мать твою, вообще носит с собой мачете – если он не подсел на винт?
Винс сказал в сердцах:
– Вот только не начинай про Роя! Сунуть бы ему в задницу «Мальчугана», чтобы глаза засверкали.
Лемми хохотнул. Их излюбленная шутка – придумывать всякие затейливые способы использования «Мальчугана». Винс не смеялся.
– Ну, давай. Скажи. Ты же думаешь об этом весь последний час.
– Откуда тебе знать?
– Полагаешь, я не знаю, что значит, когда ты так сидишь?
Лемми буркнул:
– Рано или поздно копы выйдут на Роя или других придурков, а те утащат с собой остальных, до кого дотянутся. Рой и парни такого типа… им никогда не хватает ума, чтобы избавиться от того, что они сперли на месте преступления. Никому из них не хватает ума помалкивать о сделанном. Обязательно кто-нибудь похвастается подружке. Черт. Да у половины из них язык за зубами не держится, подмывает болтануть уже прямо сейчас. Вот и все.
Винс поскреб бороду.
– Ты твердишь о двух половинах: тех, кто намерен смыться, и тех, кто нет. Можешь сказать мне, к которой относится Рейс?
Лемми невесело усмехнулся, снова показав обломок зуба.
– Надо отвечать?
В три часа пополудни они догнали грузовик с надписью Лафлин  на борту. Он тяжело штурмовал подъем.
Дорога шла вверх, а потом снова вверх, словно одна американская горка сменяла другую. Безостановочно. Рейс опять был впереди. После того как они отъехали от закусочной, он ускорился, увеличивая разрыв с остальными настолько, что порой Винс вообще терял его из вида. Но когда они догнали грузовик, его сын держался у самого бампера.
Десять мотоциклов поднимались на холм за ревущим грузовиком след в след. В выхлопном облаке. У Винса заслезились глаза.
– Какой урод! – крикнул Винс, и Лемми кивнул.
Легкие Винса стянулись в тугой узел; грудь саднило. А еще что-то было со зрением.
– Эй, ты, убери свою жирную жопу с дороги! – заревел Винс.
Перекрывшая подъем фура в таком месте – неприятный сюрприз. Сколько они отъехали от закусочной… миль двадцать, не больше. Лафлин, наверное, пересидел где-то еще, – но где, ведь после закусочной другого места для остановки или съезда не было! Возможно, он припарковал фуру в тени билборда – подремать в сиесту. Или пробил шину и срочно менял колесо. Неужели важно? Совсем нет. Винс даже не был уверен, с чего он вообще думает об этом, что бесило.
Сразу за следующим поворотом дороги Рейс почти уложил «харлей» на встречную полосу, припал к рулю и ускорился с тридцати миль до семидесяти. Байк прижался к покрытию, а потом прыгнул . Он подрезал дорогу фуре, едва с ней сравнялся, – и скользнул обратно на свою полосу как раз вовремя, чтобы разойтись на встречной с бледно-желтым «Лексусом». Водительница «Лексуса» подала сигнал, но его звук быстро растворился в мощном реве звукового сигнала фуры.
Винс тоже увидел движущийся по встречке «Лексус», и на секунду ему показалось, что столкновение неизбежно: вот живой сын, секунда – и месиво на дороге. На несколько ударов его сердце замерло.
– Чертов псих!  – завопил он.
– Водила грузовика? – Лемми почти орал, перекрывая клаксон. – Или Рейс?
– Да оба!
К следующему повороту Лафлин вроде бы пришел в себя – или просто посмотрел наконец в зеркало заднего вида и заметил байкеров, изо всех сил кроющих его в спину. Он выставил руку из окошка – загорелую жилистую руку с выпирающими суставами и короткими пальцами – и махнул – проезжайте.
Рой и еще двое тут же вырвались вперед и прогрохотали мимо. Остальные разбились на двойки. Теперь объехать казалось проще простого, ведь грузовик шел едва ли на тридцати. Винс и Лемми шли последними, они обогнали фуру перед очередным подъемом. Винс бросил взгляд на водителя, но не увидел ничего, кроме выставленной в окно темной руки. Через пять минут они оставили фуру так далеко за собой, что даже звук ее мотора растаял в воздухе.
Они втянулись на высокое открытое пустынное плоскогорье: справа от дороги полынь и кактусы, слева – скалы, с желтыми и красными полосами меловых отложений. Они ехали сейчас навстречу солнцу, и удлиняющиеся тени двигались за ними следом. Редкие дома, несколько трейлеров – они проскочили жалкую пародию на настоящий городок. Байки растянулись едва не на километр; Винс и Лемми так и держались сзади. Но сразу за горе-городком Винс увидел, что Команда притормаживает на обочине: впереди лежал четырехсторонний перекресток и поворот на Шестое шоссе.
За перекрестком, к западу, их хайвэй был раскопан. Оранжевый знак предупреждал: «Ремонтные работы. Следующие 20 миль – будьте готовы снизить скорость». Вдали виднелись грузовики и грейдер. Глиняная взвесь расползалась во все стороны, и дорожные рабочие трудились в облаках красной пыли.
Винс не слышал о ремонте: прежде они тут не ездили. Возвращаться этой дорогой предложил Рейс, и тогда идея пришлась Винсу по душе. Оказаться подальше от двойного смертоубийства, не мозолить никому глаза – ради такого и по плохой дороге проехать не страшно. Впрочем, конечно же, Рейс предложил такой маршрут вовсе не из осторожности или страха.
Винс притормозил и опустил ногу на землю.
– Что такое?
Словно еще не понял.
Рейс махнул рукой в сторону от дорожных работ, вдоль Шестой трассы.
– Если ехать по Шестерке, доберемся до Сорокового перекрестка…
– …и Шоу Лоу. И почему меня это не удивляет?
Рой Клавз ткнул пальцем в самосвалы:
– Чем плестись пять миль в час по этому дерьму двадцать миль, по мне, так лучше катить с огоньком и, может, еще и ухватить по пути шестьдесят грандов. Такая у меня мысль.
– Голову не надавило? – спросил Лемми. – От мысли? Я слышал, по первому разу больно. Ну как цыпочка впервые ты сам знаешь что.
– Отвали, Лемми!
– Когда мне понадобится твое мнение, Рой, – произнес Винс, – я тебя спрошу. А пока притормози.
Рейс спокойно и рассудительно проговорил:
– В Шоу Лоу вам двоим не обязательно задерживаться. Никто слова против не скажет, если вы решите уехать.
Вот как.
Винс обвел глазами парней. Молодые встретили его взгляд, не опуская лиц. Те, кто постарше, те, с кем он гонял десятилетиями, смотрели в землю.
– Я страшно рад, что никто мне слова не скажет против, – заметил Винс. – А то я уж волновался.
Вспышкой мелькнуло воспоминание: ночь, и они с сыном едут на машине, на «Понтиаке». В те дни он еще старался ездить прямой дорожкой. У него была семья, Мери. Деталей той поездки он сейчас не помнил. Куда они тогда ехали, откуда? Он помнил другое. Взгляд в зеркало заднего вида и лицо десятилетнего сына, покрытое пылью, хмурое, надутое. Они остановились у прилавка с гамбургерами, но ребенок отказался от еды, сказал, что не голоден. Он согласился только на фруктовое эскимо, а потом взбрыкнул, когда Винс принес лаймовое вместо виноградного. Он так его и не съел, и на кожаном сиденье осталась растаявшая лужица. А потом, когда они отъехали от гамбургеров на двадцать миль, Рейс заявил, что у него урчит в животе.
Винс посмотрел в зеркальце и сказал: «То, что я твой отец, еще не значит, что я должен быть от тебя в восторге». И мальчишка поймал его взгляд, уставился в ответ. У него дрожал подбородок, он изо всех сил давил слезы, но глаз отводить не желал. И во взгляде сына Винс увидел яркую ненависть.
Почему Винс вообще это произнес? Пойди тот разговор по-другому, возможно, не было бы ни Аль-Фаллуджи, ни позорного увольнения из армии за то, что смылся на своем грузовике из-под огня, подставив отряд под минометы неприятеля. «Увольнение с бесчестьем», вот как это называется. Не было бы ни Дина Кларка, ни метамфетаминовой лаборатории. И мальчик не испытывал бы потребности все время вырываться вперед, выжимая из своей тачки семьдесят, когда остальные дают шестьдесят. Это ведь собственного отца ребенок всю жизнь старается оставить позади. Всю жизнь.
Винс, прищурившись, посмотрел назад – и там снова была эта чертова фура! Винс видел ее сквозь знойное марево над дорогой. Она казалась почти фата-морганой, миражом: громоздкий силуэт кабины и серебристый радиатор: Лафлин – или Окровавлен , если вспомнить Фрейда. Винс нахмурился, и на миг ему стало очень некомфортно: как, спрашивается, они ухитрились догнать и обойти парня, который почти час не давал себя обогнать.
Док смущенно сказал:
– Что-то надо решать, босс. Неохота переться двадцать миль по уши в грязи.
– Конечно. А то и сами будем по уши, – кивнул Винс.
И он съехал с обочины на дорогу, дал по газам, свернул налево, на Шестую трассу, ведя Команду в сторону Шоу Лоу.
Откуда-то сзади доносился меняющийся по тональности голос фуры: рев форсируемого двигателя, когда путь шел в гору, и слабый вой на ровных участках.
Желтые и красные известняки по бокам, и пустая, узкая двухполосная дорога под колесами байков. Без обочин. Они достигли вершины, потом начали спускаться в ущелье: дорога, словно рана, прорезала скальный массив скалы. По левой стороне – разбитые перила, а справа – почти голая порода.
Винс рванул вперед, догнал Лемми; потом Лемми ушел назад, и теперь рядом остался только Рейс. Отец и сын ехали бок о бок; ветер трепал черные волосы Рейса и по-киношному откидывал их назад. Солнце, теперь оседлавшее западную сторону неба, ярко горело в зеркальных стеклах его очков.
Винс посмотрел на сына. Жилистый, худой, и даже его посадка в седле байка казалась агрессивной. Он вписывался в повороты, наклоняясь к асфальту под углом в сорок пять градусов. Винс позавидовал его почти звериной грации; в то время как Рейс управлял байком, словно совершал тяжелый труд. А для самого Винса все выглядело ровно наоборот: он потому и пристрастился к мотоциклу, что это было чем угодно, но только не работой. Мелькнула праздная мысль: интересно, а Рейс хоть когда-нибудь расслаблялся за рулем?
Винс услышал позади мучительный рев мощного мотора и бросил долгий ленивый взгляд назад через плечо: как раз вовремя, чтобы увидеть, как их снова нагоняет фура. Словно выбравшийся из укрытия лев, настигший стайку газелей у водопоя. Команда шла плотной группой – как всегда: на таком рельефе они держали сорок пять, а фура сейчас неслась под шестьдесят. Винс еще успел подумать: «Он не тормозит», – когда Лафлин проломился сквозь три едущих последними байка. Раздался душераздирающий скрежет стали о сталь.
Байки летели кувырком. Один «харлей» впечатался в скалу, и его пилота – Джона Киддера, он же Малютка Джон, – выбило из седла; он ударился о камень, отлетел и канул под огромными мощными металлокордными колесами фуры. Еще одного байкера – Док? Ох, только не Док!  – вынесло на левую, глядящую на обрыв, полосу. Перед Винсом на секунду мелькнуло бледное потрясенное лицо, широко распахнутый рот; блеснул на мгновение золотой зуб, которым Док так гордился. Не в силах совладать с управлением, Док перемахнул через руль, протаранил перила ограждения и, кувыркаясь по камням, полетел вниз. Его «харлей» опрокинулся; замок кофра сломался, и наружу посыпалось барахло.
Фура зажевала все, до чего смогла дотянуться, – только решетка радиатора сыто чавкнула.
Кровь бухала в груди Винса, распирала сердце, и на минуту стало очень больно. За следующий глоток воздуха пришлось сражаться. Все произошло на самом деле? Разбрызганные под колесами фуры байки – разум отказывался воспринимать эту картину.
Винс и Рейс влетели в очередной поворот.
Дорога в этом месте шла резко вбок и вниз. И все, что осталось от Дока, упало на дорогу перед ними. Док скатился с верхнего изгиба хайвэя, а сверху упал байк. Лязгнуло, задрожало. А потом поверх посыпалась одежда из кофра. Джинсовый жилет Дока спланировал на кучу последним, надуваясь жарким воздухом взрыва, словно парус. В шестьдесят восьмом во вьетнамском Железном треугольнике ходила шуточка: «Когда я умер, меня пустили в рай, потому что в аду я уже побывал». Столкновение с фурой произошло за поворотом шоссе, двадцатью метрами выше. И сейчас Винс и остальные выжившие оказались в той точке, куда упали тряпки из кофра, их хозяин и его байк.
Винс вывернул руль, объехал обломки – подошва скрежетнула по залатанному асфальту. Док Реджис, его друг целых двадцать лет, превратился теперь в слово из кроссворда: «консистенция – месиво ». Он лежал лицом вниз; у левого уха в луже крови поблескивали вылетевшие зубы, и золотой среди них. Берцовые кости проткнули кожу, и красные осколки торчали сквозь дыры в джинсах. Все это Винс запечатлел в одну секунду; а потом зажмуриваться было уже поздно. Он пытался проглотить комок и не мог; в горле стоял привкус желчи.
Рейс объехал груду, совсем недавно бывшую Доком и его байком, с другой стороны. Искоса посмотрел на отца. За зеркальными стеклами глаз не видно, но лицо застыло в ужасе… выражение маленького ребенка, который не вовремя проснулся, пошел искать родителей… и наткнулся на включенный телевизор и сцену из ужастика.
Винс снова обернулся. Из-за поворота вынеслись остатки Команды. Всего семеро. Фура ревела следом, с такой скоростью проходя поворот, что длинная цистерна опасно кренилась вбок, едва не задевая асфальт; покрышки дымились. Потом грузовик выровнялся и ударил Эллиса Харбисона. Эллис резко взлетел в воздух, словно прыгал в бассейн с трамплина. Было почти смешно: руки, раскинутые в голубом небе… а потом он обрушился вниз и упал под грузовик. Его байк получил жесткий удар и тоже покатился кувырком под мощные колеса.
Фура преследовала Дина Кэроу, и Винс поймал его полный ужаса взгляд. Грузовик задел заднее колесо мотоцикла. Дин не удержался в седле и жестко приземлился на дорогу. Повалился с бешеной скоростью под уклон, и асфальт сдирал с него клочки кожи. А голова раз за разом билась о землю, и на грифельной доске мостовой оставалось красное многоточие его последней дороги.
А в следующее мгновение фура съела мотоцикл Дина: ударило, хрустнуло, чавкнуло, и лоурайдер, за который Дин все еще выплачивал кредит, взорвался, и вокруг грузовика распустился яркий парашют пламени. Винса в спину толкнула злая волна жара; его протащило вперед, чуть не сорвало с седла. Он ждал, что горючее в цистерне сейчас сдетонирует, и фура тоже взорвется. Однако этого не произошло. Грузовик, рыча, пронес сквозь пламя черные от сажи бока цистерны; колеса и несущая система дымили; фура же оставалась неповрежденной и только набирала скорость. Винс знал: «Мак» – машина быстрая, новые модели имеют под капотом мощнейшую электросиловую установку, – но вот так?..
Наддув? Может у этой чертовой таратайки быть дизель с наддувом?
Винс летел по шоссе, чувствуя, как дымится передняя покрышка. Они сейчас приближались к нижней точке спуска; там дорога выравнивалась и переходила в горизонталь. Рейс держался чуть впереди. В зеркале заднего вида мелькали силуэты других выживших: Лемми, Персика и Роя.
А грузовик снова нагонял.
Они могли сделать его на подъеме – влегкую, – но здесь и сейчас подъемов не было . На двадцать миль вперед не было, если память ему не изменяет. Фура прицелилась в Персика – смешного парня, особенно смешного, когда он пытался быть серьезным. Персик в ужасе обернулся через плечо, и Винс знал, что сейчас видят его глаза: надвигающуюся блестящую морду нефтевоза. Настигающую.
Нахрен такие мысли! Выводи парней! 
Это ведь его дело, его обязанность – выводить. Рейс еще держался, но вел словно на автопилоте: лицо застыло, взгляд направлен только вперед, как будто у него загипсована шея. Винса пронзила мысль – страшная и забавная одновременно, – что именно так Рейс и выглядел в тот день, когда в Аль-Фаллудже, бросив своих, спасался от минометного огня.
Персик выжимал из байка все что мог, и ему удалось чуть-чуть оторваться. Фура громко засигналила, словно в гневе и отчаянии. Или издеваясь. Так или иначе, старина Джорджиа Пич по кличке Персик лишь оттянул казнь. Винс слышал, как водила грузовика – Лафлин или, черт его, сам дьявол из ада! – переключил передачу. Господи, да сколько сил в его движке? Дистанция начала сокращаться. Винс не думал, что Персик сможет снова ее разорвать. Его байк и так уже выдавал все, на что способен. Так что или фура все-таки его настигнет, или сначала мотоцикл взорвется от перегрузки, а фура настигнет его уже потом.
БЭНГ! БЭНГ! БЭНГ-БЭНГ-БЭНГ! 
День раскололся вдребезги окончательно, однако это подарило Винсу идею. Все зависит от того, где точно они сейчас находятся. Винс знал эту дорогу. Он знал ее всю, все, что впереди, – но сколько лет он уже здесь не ездил! И сейчас, не в силах оторваться от руля, он, конечно, не был уверен, что это именно то самое  место.
Рой что-то швырнул через плечо, что-то, блеснувшее на солнце. Предмет ударился в грязное лобовое стекло фуры и отлетел. Мачете! Грузовик рявкнул, выпустил особенно густой клуб черного дыма, водила снова налег на клаксон…
БЭНГ-БЭНГ! БЭНГ! БЭНГ-БЭНГ-БЭНГ! 
В дыму и череде взрывов это звучало как безумная азбука Морзе.
Если только… Господи боже, если только… 
И да. Впереди висел знак настолько замызганный, что едва можно было разобрать: «Кумба 2».
Кумба. Драная Кумба. Жалкий шахтерский поселок на склоне холма; центр цивилизации, где всех достопримечательностей – пяток игровых автоматов и старый хрыч, торгующий изготовленными в Лаосе индейскими одеялами навахо.
Две мили – это быстро, когда ты и так уже несешься на восьмидесяти. Это совсем быстро, и времени на раздумья больше не будет.
Остальные парни посмеивались над аппаратом Винса – вполне добродушно, впрочем, и только в шуточках Рейса слышалась издевка. Винс ездил на оттюнингованном «Кавасаки Вулкан 800» с выхлопными трубами от «Кобры» и сделанным под заказ седлом. Кожаным и красным, как пожарная машина. «Зато мягонько» – так Джим Кэроу однажды назвал это сиденье.
– Да насрать на него, – мрачно ответил тогда Винс, и, когда Персик, торжественный, точно проповедник, сказал: «Уверен, ты справишься», – все сложились от хохота.
Само собой, парни нарекли «Вулкан» «японочкой». И еще Винсовой «Красной Худышкой». Док – тот самый Док, который сейчас был размазан по дорожному полотну за их спиной, – любил называть его «мисс Фудзияма». Винс только улыбался, словно знал нечто им неизвестное. Может, даже и вправду знал. Он довел «Вулкан» до приличного состояния и на этом остановился. Хорош разводить суету. Рейс не остановился бы, но Рейс молодой парень, а молодежи интересно, где предел возможностей. Сейчас Винсу тоже предстояло выяснить, где этот предел.
Он выжал до упора.
«Вулкан» откликнулся не ревом, но стоном и почти вырвался из-под своего пилота. Перед Винсом мелькнуло белое лицо сына – и исчезло сзади. Все осталось сзади: люди, машины – и его ноздрей коснулся запах пустыни. Впереди была только грязно-серая полоса асфальта и ведущая затем влево дорога на Кумбу. Справа медленным изгибом уходила Шестерка. На Шоу Лоу.
Винс посмотрел в зеркало заднего вида: парни шли плотной группой, и Персик тоже сохранял строй. Винс испугался, что фура все-таки задела Персика, а возможно, и всех остальных, – но тот сидел в седле вполне уверенно, слегка отклонившись назад. Как и сам Винс, Персик знал, что ближайшие двадцать миль подъемов не будет. После поворота на Кумбу хайвэй шел вверх, и по обе стороны бежали перила ограждения; Винс представил, каково здесь перегоняемому скоту.
Однако ближайшие двадцать миль принадлежали Лафлину.
Пожалуйста, пусть сработает. 
Винс отпустил ручку газа и начал ритмично нажимать тормоз. И четверо едущих следом за ним байкеров увидели – если смотрели, конечно, – вспышку тормозного фонаря: долгая вспышка… короткая… долгая… пауза. А потом снова. Долгая… короткая… долгая. На эту мысль его навел клаксон фуры. Однако его звук был только похож  на морзянку, а сигнал, который подавал Винс, включая и выключая тормозной фонарь, и являлся азбукой Морзе.
Буква R, «вас понял». 
Рой и Персик могут это понять, Лемми поймет наверняка. А Рейс? Учат ли сейчас морзянке? Учат ли парней в теперешних войнах «ненужной» азбуке Морзе, если любая командная техника оснащена GPS, а ракеты наводятся через спутник?
Приближался поворот на Кумбу. Винсу хватило времени, чтобы передать букву R  еще раз. Теперь он надеялся, что его поймут. Он отвел руку влево в жесте, который Команда знала отлично: Съезд с хайвэя. Следовать за мной . Лафлин увидел сигнал – Винс на это и надеялся – и со всей скоростью вписался в поворот. В тот же миг Винс выкрутил газ. «Вулкан» завизжал и мощно рванул. Он накренился вправо и понесся по основной дороге. Остальные следовали за ним. Но не фура. Лафлин уже ехал по проселку в сторону Кумбы. Если бы он постарался сейчас снова вырулить на основную дорогу, машина бы опрокинулась.
Винс ощутил прилив восторга и торжествующе сжал кулак. Мы это сделали! Твою же мать, мы это сделали! Пока гребаная колымага будет поворачивать, мы пройдем те девять миль до… 
Мысль обломилась, как сухая ветка, едва он взглянул в зеркало заднего вида. За ним ехало три мотоцикла, не четыре: Лемми, Персик и Рой.
Винс резко развернул корпус влево, чувствуя, как трещит позвоночник. Он уже понимал, что́ сейчас увидит. И увидел. Фура оставляла за собой гигантский шлейф рыжей пыли; цистерна была уже так покрыта грязью, что утратила последний блеск. Однако в полусотне метров впереди нее что-то отсвечивало. Винс понял, что́: хромированные трубы и двигатель «харлея». Рейс или не знал морзянку, или не поверил своим глазам, или не заметил сигнала вообще. Винс вспомнил восковое, застывшее лицо сына и подумал, что наиболее вероятен последний вариант. Рейс перестал воспринимать остальных членов Команды – он ослеп  ровно в тот момент, когда осознал: за ними несется не просто потерявший управление грузовик, но убийца, настроенный их всех уничтожить. Отмашку Винса он различил, однако в тот момент видел только отца, а парней – нет. Своего рода туннельное зрение. Что это было, паника? Или животный инстинкт самосохранения? Или, когда доходит до дела, разницы между ними нет?
Рейсов «харлей» скользнул за холм. Следом скрылась и фура – на дороге остался лишь пылевой след. Винс велел себе собраться. Если ему не изменяет память – в чем он весьма сомневался, ведь ездил по этой трассе года два назад, – ветка проходит сквозь Кумбу, потом отклоняется и снова вливается в Шестерку в девяти милях впереди. Если Рейсу удастся удержать дистанцию…
Вот только…
Вот только, если ситуация не изменится, сразу за Кумбой начнется плотный грунт, а там в это время года часто бывают песчаные наносы. Грузовик пройдет нормально, но мотоцикл…
Шансы Рейса пережить последние четыре мили девятимильного участка были призрачны. А вероятность, что «харлей» завалится и Рейс вылетит через руль, – наоборот, очень велика.
В голове Винса словно мелькали снимки разных лет: Рейс на трехколесном велосипеде: юный Воин дороги. Рейс, в упор смотрящий на отца с заднего сиденья «Понтиака»; лужица растаявшего мороженого, в глазах ярко плещется ненависть, нижняя губа трясется. Рейс в восемнадцать: он одет в военную форму; он надменно улыбается – герой.
Последним возник образ мертвого Рейса – сломанной куклой на дорожном полотне, и только кожаная одежда не дает кукле развалиться на части.
Винс прогнал эти картины. Они не помогут. Да и копы не помогли бы, факт. И какие здесь копы, в Кумбе? Если даже кто-то увидит, как фура гонится за байком, он позвонит в полицию штата, – однако ближайший полицейский сидит сейчас где-нибудь в Шоу Лоу, слушает кантри, пьет кофе, лопает пирог и любезничает с официанткой.
Здесь есть только они сами. Впрочем, это и так понятно.
Он вытянул руку вправо и взмахнул сжатым кулаком. Остальные трое заняли места от него по бокам и чуть сзади. Двигатели бушевали, воздух над глушителями чуть мерцал.
Лицо Лемми осунулось и как-то резко пожелтело.
– Он не видел сигнала заднего фонаря! – крикнул он.
– Не видел или не понял? – завопил Винс в ответ. Его трясло. Хотя, возможно, мотоцикл сотрясался под ним. – Все одно! Что там у нас с «Мальчуганом» ?
Сначала Лемми не сообразил. Потом согнулся к правой седельной сумке и рванул лямку. Из ткани, никакого пластика. Все-таки Лемми – человек старой закалки.
Пока он возился, сзади загрохотало оружие. Рой слетел с катушек. Он развернул байк и принялся стрелять по направлению на восток. Его тень теперь бежала перед ним: черный изломанный силуэт. На спине кожаной жилетки красовалось: «Не сдавайся. Не отступай».
– Назад, Клавз, сукин сын! – завопил Персик.
Его рука соскользнула с рычага. Мотоцикл накренился и нырнул вперед, почти под ногу Винса, плюнул вонючим дымом и забуксовал. Впрочем, Персик, похоже, этого не заметил. Он все еще смотрел назад. Взмахнул кулаком; его редкие седые волосы вихрились вокруг узкого длинного черепа.
– Назад, сукин сын, скотина! 
Рой не повернул. Даже не оглянулся.
Персик посмотрел на Винса. Слезы текли у него по щекам, побуревшим за сотни рейдов и тысячи попоек. Сейчас он выглядел старше, чем пустыня под его ногами.
Что этот ублюдок делает, а, Винс? Ты ведь с ним разберешься, а? А я помогу. 
Винс обернулся к Лемми:
– Быстрее! Быстрее, черт тебя подери!
И ровно когда он подумал, что сейчас Лемми вытянет пустышку, старый друг выпрямился с «Мальчуганом» в затянутой в перчатку руке.
Команда не брала в рейды оружие. Такие байкеры-изгои никогда его не берут. На всех в полиции имелись досье, и любой коп в Неваде счел бы за счастье закатать нарушителя в тюрягу на тридцать лет за незаконное ношение оружия. Одного или сразу всех – как выйдет. Они носили ножи, но в такой ситуации ножи бесполезны: что, сильно Рою помог его мачете? Да и сам Рой особенной пользы не приносил. Ну если не считать убийства обдолбанных маленьких девочек в школьных свитерах.
«Мальчуган», хоть и не сказать, что сильно легальный, оружием не был. И обнаруживший его коп («при поиске наркотиков» – эти свиньи всегда «ищут наркотики») вставил, конечно, Лемми фитиль за объяснение, что это более надежная штука, чем дорожный фонарь, если ты поломался ночью. Возможно, коп понял, что́ перед ним; возможно, нет, – однако он знал, что Лемми – ветеран Вьетнама. Не просто по ветеранскому номерному знаку на мотоцикле – тот мог быть украден, – но и потому, что сам коп был ветераном тоже. «Долина Ашау, где даже дерьмо пахнет слаще», – сказал он, и они оба засмеялись и ударили кулаком о кулак.
«Мальчуган» – граната шокового действия М84, более известная как светошумовая граната. Лемми держал ее в кофре уже лет пять и часто повторял, что в один прекрасный день она их всех выручит, включая Винса.
По всему, «один прекрасный день» наступил сегодня.
– Интересно, эта хрень еще не протухла? – прокричал Винс, подвешивая «Мальчугана» на руль. На гранату он не походил – скорее на смесь колбы от термоса и баллона с аэрозолем. Единственное, что наводило на мысль о гранате, – вытяжное кольцо, сейчас заклеенное скотчем.
– Без понятия! Я вообще не представляю, как ты…
У Винса не было времени обсуждать логистику. У него была всего лишь смутная идея, и с логистикой она соотносилась слабо. «Пора ехать! Этот мудак скоро окажется на дороге по другую сторону Кумбы. Значит, и мне надо оказаться там в то же время!» 
– А если Рейс не удержит дистанцию? – спросил Лемми.
Спросил. До сих пор они продолжали перекрикиваться: в крови кипел адреналин. Было даже странно услышать почти обычный тон голоса.
– Ну как-нибудь, – ответил Винс. – И… вам нет нужды ехать со мной. Вам обоим. Я пойму, если вы повернете. Все-таки мой сын.
– Так оно так, – отозвался Персик, – но это наша команда. Ну была команда.
Он запрыгнул в седло и завел мотор.
– Я с тобой, кэп.
Лемми просто кивнул.
Винс тронулся с места.
Он ошибся в расчетах: не девять миль, а семь. Навстречу им не попалось ни одной машины, ни грузовика, ни легковушки. Дорога была пустынной; возможно, все водители направились в объезд из-за ремонтных работ. Винс ехал и поглядывал налево. Иногда он видел красную пыль: фура мчалась вперед в половине пустыни сбоку. А затем перестал видеть даже пылевой след: дорогу заслонили изъеденные известняковые холмы.
«Мальчуган» покачивался на петле. Армейские запасы. Интересно, эта хрень еще не протухла,  спросил он у Лемми – и только сейчас понял, что спрашивать надо было себя. Когда в последний раз ему приходилось вот так мчаться на пределе сил, выкрутив газ до упора? Когда в последний раз весь мир сужался до мучительного – совершенно буквального – выбора: жить ясно или умереть смеясь? И как так вышло, что его собственный сын, такой весь из себя классный в новой косухе и зеркальных очках, упустил из вида этот простой урок?
Живи ясно или умри смеясь, – но только не беги. Не беги, мать его так! 
«Мальчуган» сработает. Или нет. Впрочем, Винс знал, что в любом случае его выступление состоится, и в голове у него делалось легко и весело. Если стекло в кабине фуры поднято, ничего не сложится. Однако у закусочной стекло было опущено. Винс хорошо помнил выставленный из окна локоть. А позже – разве водила не помахал им из своей кабины? Помахал. Точно.
Семь миль. Пять минут. И хватит времени на воспоминания: как он учил сына менять моторное масло и никогда – нечестным трюкам на дороге; как учил управляться со свечами зажигания и никогда – мошенничать за игрой. Сейчас самое время спросить себя: как же ты позволил мальчику влезть в проклятое дело с метом, как дал согласие? Ведь все понимал! А очень просто: согласился в надежде, что можно что-то искупить, исправить. Только вот время для искупления миновало.
Винс почти лег на руль, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Он несся под восемьдесят пять миль в час. Он несся, и голову терзала ужасная мысль; ужасная, мерзкая, но избавиться от нее он не мог. Возможно, для всех причастных будет лучше, если Лафлин догонит сына? Он вспоминал сейчас не то, как Рейс, обозленный потерей денег, бросает саперную лопатку в голову беспомощного человека. Это само по себе скверно, но думалось о другом. Перед глазами стоял застывший, пустой взгляд сына, когда тот свернул на дорогу к Кумбе.
А еще он снова видел Команду. И тот спуск. И как жуткая махина расправляется с парнями, с одним за другим. Они боролись тогда, пытались уйти из-под удара. Они были живы до последнего мгновения, до последнего мига борьбы. А Рейс при первой угрозе немедленно превратился в камень, в истукана с затвердевшей шеей. Он смотрел только на дорогу к спасению – ни на парней, ни на отца. Вокруг не было ничего, что стоило бы увидеть. Возможно, и никогда в жизни не было.
Сзади раздался грохот, а еще крик, который он разобрал даже сквозь рев ветра и рычание двигателя: «Сука!» Он посмотрел в зеркальце заднего вида и увидел, что Персик закидывается назад. Между его ногами-спичками повалил густой чадный дым. На дорожном покрытии за мотоциклом разливалось масляное пятно, становилось все больше… шире… байк двигался все медленнее… медленнее. Рванул цилиндр… Чудо, что этого не произошло раньше.
Персик отчаянно махал руками им вслед. Мог ли Винс остановиться? Вопрос, можно ли пожертвовать Персиком ради Рейса, не имел смысла. Вопрос выкупа одного за счет другого не стоял вообще. Однажды коп в Аризоне тормознул их и произнес: «О’кей, посмотрим, кого это нам отрыгнула дорога». Собственно, именно этим выражением их и можно было назвать: отрыжка дороги. Однако тела, которые сейчас валялись изломанными на дорожном полотне за его спиной, еще сегодня утром двигались, ездили, дышали; они были его друганами – единственное, что у него имелось ценного. Они все были Винсу в каком-то смысле братьями, а Рейс был сыном. Ведь если кто-то уничтожает семью мужчины, он же не рассчитывает остаться безнаказанным? Нельзя подставить чьих-то близких под нож мясника на бойне – и просто уехать. Если Лафлин этого и не знал, то сейчас узнает.
Совсем скоро.
Лемми не мог держаться наравне с «Красной Худышкой». Он все больше и больше отставал. И отлично. Винс даже порадовался, что Лемми еще прикрывал его спину.
Вперед, до знака «Входящий поток слева». Из Кумбы выворачивала дорога. Очень плотная грунтовка, как он и боялся. Винс сбросил скорость, потом остановился и заглушил двигатель «Вулкана».
Подъехал Лемми. Ограждения тут не имелось. В этом единственном месте, где в Шестерку вливалась дорога из Кумбы, хайвэй был на одном уровне с пустыней, хотя чуть впереди он начинал забирать вверх, снова убегая из зоны затопления, снова превращаясь в тесную клетку для скота.
Лемми тоже заглушил двигатель.
– Ждем.
Винс кивнул. Досадно, что он больше не курит. Он сказал себе: либо Рейс сейчас по-прежнему в седле впереди нефтевоза, либо нет. От самого Винса ничего не зависит. Чистая правда, однако от этого не легче.
– Может, он найдет, где свернуть, в самой Кумбе, – произнес Лемми. – Переулок там или что-нибудь в этом роде, куда фура не пролезет.
– Вряд ли. Сколько той Кумбы? Заправка, пара домишек, все это ютится у подножия чертовой горы. Там скверная дорога.
Особенно для Рейса скверная.
Он даже не попытался рассказать Лемми о пустом, оцепенелом лице сына; о глазах, которые не видят ничего вокруг – только дорогу под передним колесом. Кумба останется в памяти Рейса одним смазанным пятном сбоку от дороги – и то не факт.
– Может… – снова начал Лемми, но Винс вскинул руку, призывая к молчанию. Слева.
Сперва они услышали грузовик, и сердце Винса ухнуло вниз. Затем, сквозь рев его мощного двигателя, различили звук второго мотора. Никаких сомнений – «харлей», несущийся на всех парах.
– Йес!!! – взревел Лемми и победно вскинул руку.
Винс его восторгов не разделял. Еще ничего не кончено. Мальчику предстоит поворот на Шестерку. Если он решится сворачивать, то только здесь.
Прошла первая минута. Звук двух моторов становился громче. Пошла вторая, и теперь они уже видели пыль за ближайшими холмами. Затем в ближайшей расщелине они заметили солнечный отблеск на хроме. А потом и Рейса: он прильнул к рулю, длинные волосы летят по ветру за спиной. Увидели на миг – и все. Через секунду после того, как он скрылся из вида, – секунда, не больше, – расщелину проскочила фура, вся в клубах черного дыма. А потом Лафлина закрыла туча пыли.
Винс запустил стартер, и двигатель ожил.
– Удачи, кэп, – проговорил Лемми.
Винс открыл рот, собираясь ответить, – и ничего не сказал. Красивые слова никому не нужны. Он просто благодарно кивнул и тронулся с места. Следом выруливал Лемми. Как всегда, прикрывая спину.
Мозг Винса превратился в компьютер, сопоставляя дистанцию и скорость. Требовалось подгадать очень точно. К перекрестку он подкатил на пятидесяти, там сбросил до сорока, затем, едва появился Рейс, снова выкрутил ручку газа до упора, и байк обогнул заросли перекати-поля, чуть не взлетая на неровностях. Между ним и фурой оставалось не больше десяти метров. Когда Рейс приблизился к участку, где грунтовка от Кумбы подходила к главной дороге, он сбросил скорость. Он не мог не сбросить. В тот же миг Лафлин рванул вперед, съедая последнее расстояние.
– Гони, идиот!  – завопил Винс, хотя знал, что сквозь рев фуры Рейс его не услышит. – Гони! Не тормози! 
Водила планировал нанести удар в заднее колесо. «Харлей» Рейса влетел на развилку дороги, еле сохраняя равновесие. Рейс почти лег на левый бок, удерживая руль только кончиками пальцев. Совсем как лихой наездник на арене цирка.
Фура промазала по заднему крылу мотоцикла, и ее тупой нос угодил в зону разреженного воздуха, которое образовалось там, где всего десятую долю секунды назад было заднее колесо «харлея».
Поначалу Винс решил, что Рейс потерял управление.
Не потерял. Его вынесло к дальнему краю Шестого шоссе, опасно близко к траектории обезумевшей фуры. «Харлей» взбил колесами пыль, а потом помчался вперед, устремляясь по Шестерке в сторону Шоу Лоу.
Фура вылетела с дороги на полотно пустыни и там развернулась, завывая и пробуксовывая. Водитель переключил передачу, орудуя рычагом так быстро, что кабина содрогнулась, и поехал. Из-под колес летели песок и пыль – так, что голубое небо, кажется, побелело. Оставляя за собой глубокие следы и раздавленную полынь, фура снова выбралась на дорогу и понеслась за Рейсом.
Винс вывернул левую ручку, и «Вулкан» тронулся. «Мальчуган» суматошно мотался на руле. Теперь настал черед легкой части плана. Она могла принести Винсу смерть, но все равно, по сравнению с бесконечными минутами, пока они с Лемми ждали, раздастся ли вместе со звуком двигателя фуры еще и голос мотоцикла, это было легко.
Ты же понимаешь, открытого окна там не будет. Он только что еле продрался сквозь пыль, с какой стати там открытое окно? 
Это от Винса не зависело. Если окошко закрыто, что ж, разберется, там видно будет.
Уже недолго.
Фура шла под шестьдесят. Наверняка могла бы и быстрее, однако Винс не желал испытывать судьбу: мало ли какие сюрпризы у водилы в загашнике? Так что хватит. Так или иначе, для кого-то из них сейчас все закончится. Вероятно, для него, и эта мысль его не пугала. По крайней мере, он купит Рейсу больше времени: вырвавшись вперед, Рейс легко сделает фуру по дороге на Шоу Лоу. И потом, это не просто поможет Рейсу, – это еще и уравновесит весы. Винс никогда не терял такое количество людей так быстро: шестеро из Команды погибли на участке дороги меньше чем в полмили длиной. Нельзя просто так уничтожить семью мужчины,  снова подумал он.
И рванул вперед.
В общем, Винс понимал, чем руководствуется Лафлин. Десять против одного? Плевать! Ему было плевать, сколько их, есть ли у них оружие. Он кидался сразу на двоих, на троих – несмотря на то, что каждое столкновение грозило тяжелому грузовику потерей управления. А если учесть, что у него в цистерне…
Безумие? Да. Однако назвать его бессмысленным нельзя.
Винс вылетел на встречную полосу и принялся сокращать дистанцию с фурой. Теперь задний край цистерны был чуть впереди от него и справа, и он увидел то, что не только подвело итог сумасшедшему дню, но и объяснило все произошедшее, ясно и однозначно.
Наклейка на бампере. Еще более затертая, чем дорожный указатель на Кумбу, но все же читаемая.
«Гордый отец золотой выпускницы Кормана!»
Винс поравнялся с заляпанной цистерной. В кабине со стороны руля что-то шевельнулось. Водитель его заметил. И в ту же секунду Винс обнаружил, что окно захлопнулось – точно как он боялся.
Фура заскользила влево и парой колес заехала за белую разделительную линию.
На миг Винс засомневался: сдать назад или держаться вровень. Затем счетчик в его голове щелкнул: уже поздно. Даже ударь он сейчас со всей дури по тормозам, хвост фуры все равно швырнет его на ограждение слева. И скинет с дороги, как муху.
Так что он, наоборот, дал по газам, хотя свободное полотно под колесами байка сузилось и справа от Винса на высоте коленей неслась лента сверкающей стали. Сдернул световую гранату с руля, оборвав крепежный ремень. Стащил зубами клейкую ленту с натяжного кольца, и размочаленный конец ремня хлестнул по щеке. Кольцо забрякало по перфорированному корпусу «Мальчугана».
Солнце село. Винс несся сейчас в тени нефтевоза. Слева от мотоцикла до перил ограждения оставалось меньше метра; справа нависал неумолимо приближающийся бок фуры. Теперь Винс ехал вровень со сцепкой цистерны и кабины. В нескольких метрах впереди удирал от фуры Рейс. Отец видел только его макушку; остальное загораживал вишневый капот. Рейс не оглядывался.
Он не думал о том, что будет дальше. Ни плана, ни стратегии. Здесь и сейчас «отрыжка дороги» выплевывала миру свое «пошел на»… По большому счету, вся логика бытия Команды сводилась именно к этому.
Когда мотоцикл и фура почти соприкоснулись и места для маневра не осталось уже совершенно никакого, Винс поднял правую руку и показал водителю средний палец.
Теперь он ехал вплотную к кабине. Фура надвигалась. Еще миг – и его снесет.
У него оставался только этот миг.
Внутри кабины обозначилось движение: к стеклу изнутри приблизилась загорелая рука с татуировкой Корпуса морской пехоты. Мышцы напряглись, и стекло скользнуло вниз, до упора. Один миг. Не последний. Фура еще не сокрушила его. Возможно, мы служили где-то рядом. Скажем, в Долине Ашау, где даже дерьмо воняет слаще.  Или водитель служил в песках с Рейсом – почему-то на войну в Ираке призвали много ветеранов. Не важно. Одна война ничем не отличается от другой.
Стекло опустилось, и из него высунулась рука. Пальцы ее начали складываться в фигуру, потом замерли. Водитель фуры только сейчас понял: рука, которая показывала ему оскорбительный жест, отнюдь не была пустой, она что-то сжимала. Винс не дал ему времени это осознать до конца – и не успел увидеть его лица. Только мелькнувшую перед глазами татуировку: «Честь выше жизни». Хорошо сказано; интересно, как часто выпадает шанс подарить человеку способ узнать про себя главное?
Винс зажал кольцо зубами, выдернул, услышал шипение начинающейся реакции – и швырнул «Мальчугана» в окно кабины. Ни голливудского замаха, ни даже дрянного баскетбольного броска. Просто вверх и вбок. Фокусник с измятым платком в рукаве.
Как тебе такое, братан? Давай-ка заканчивать спектакль. Твой ход. 
Однако грузовик уклонился в сторону. Винс не сомневался, что это просто рефлекс – Лафлин увернул руль от броска – и, останься хоть сколько-то времени, фура вильнула бы в обратную сторону. Но именно нехватка этого мига спасла Винсу Адамсону жизнь: «Мальчуган» выполнил свою работу прежде, чем водитель успел выправиться и снести его с дороги.
Кабина осветилась изнутри ярким белым пламенем, словно сам Господь наклонился с Небес и нажал на вспышку, желая запечатлеть сей миг для вечности. Вместо того чтобы снова вильнуть влево, Лафлин резко подал вправо: сначала на полосу Шестого хайвэя, а потом еще дальше. Корпус нефтевоза с громким скрежетом слизнул ограждение – брызнули искры, – и вспыхнул огонь. Тысяча безумных фейерверков. В голове у Винса мелькнуло: День независимости; маленький Рейс сидит у него на коленях, и волшебные сполохи праздничных огней отражаются в восхищенных темных глазах ребенка.
Фура проломила перила и закувыркалась, складываясь внутрь себя, словно была сделана из жести. Упала с шестиметровой насыпи, ткнулась носом в ров, занесенный песком и сухой травой. Колеса застряли намертво; фуру развернуло. Цистерна налетела на кабину.
Винс не сразу успел погасить скорость и остановиться, а потому проехал далеко вперед. А вот Лемми видел все. Кабина и цистерна сложились под углом, а потом их отломало друг от друга. Сначала закувыркалась цистерна, а через пару секунд – и кабина. Цистерна оделась пламенем, а затем раздался взрыв. Все вокруг окутало коконом огня и чадными клубами густого дыма.
Мимо, прыгая на камнях, прокатилась кабина, с каждым оборотом все дальше уходя от привычных цветов и очертаний и превращаясь в нечто бесформенное, бурое… Там, где плавился и тек металл, оно красиво извергалось яркими осколками солнца.
Наконец комок бывшей автомобильной упорядоченной плоти замедлился и вовсе замер, явив небу покореженные остатки окна. Цистерна пылала еще на полсотни шагов дальше, фонтанируя огнем. К этому моменту Винс уже мчался назад по следам собственных шин.
Он увидел фигуру, которая пыталась протащить себя через заклинившее окно. К нему повернулось лицо. Впрочем, лица и не было – только кровавая маска. Водитель выбрался по пояс, а дальше застрял. Лишь загорелая рука – рука с татуировкой – торчала вверх, словно перископ подводной лодки. Кисть ее медленно болталась туда и сюда.
Винс остановился у байка Лемми, задыхаясь и ловя ртом воздух. На миг замер, не в силах сдвинуться с места, а потом наклонился, уперев ладони в колени, и почувствовал себя чуть лучше.
Лемми сказал хрипло:
– Ты все-таки достал его, кэп.
– Надо бы убедиться наверняка.
Хотя торчащая перископом застывшая рука и качающееся запястье вроде бы дополнительных доказательств не требовали.
– Сделаем, – отозвался Лемми. – Заодно отолью.
– Не на него же, живой он там или нет, – заметил Винс.
Послышался рев «харлея»: возвращался Рейс. Он эффектно опустил подножку, заглушил двигатель, спешился. Его покрытое пылью лицо сияло восторгом и торжеством. Винс не видел сына таким радостным с двенадцатилетнего возраста. Тогда он выиграл грунтовую гонку на микролитражке, которую Винс для него соорудил: желтый болид на двигателе от газонокосилки. Когда сигнальный флаг опустился, отмечая финиш, Рейс вылез из кабины с точно таким же выражением лица.
Вот и сейчас он вскинул руки и обнял Винса.
– Ты это сделал! Сделал, отец! Ты поджарил этого мудака!
На краткий миг Винс принял объятие. Потому что последний раз его так обнимали давным-давно. И еще потому, что это было искренним порывом его испорченного сына. Подобные порывы случаются со всяким человеком. Винс продолжал верить в это даже в старости; даже после всего увиденного. Так что он ответил на объятие и испытал радость, ощущая живое тепло, – и пообещал себе этот миг запомнить.
Затем он ощупал грудную клетку сына. Нажал. Ребра целы. Рейс переступил ногами в сапогах из змеиной кожи; выражение любви и торжества угасало.
Нет, не угасало. Истаивало. На лице сына снова проявлялась гримаса, хорошо знакомая Винсу: недоверие и неприязнь.
Да нет… Почему он решил, что неприязнь? Это никогда и не было неприязнью.
Это ненависть, яркая, острая.
Ты помог? А теперь иди к черту. 
– Как ее звали? – спросил Винс.
– Что?
– Имя, Джон. – Он годами не называл Рейса настоящим именем, но теперь их никто не слышал. Лемми скользил по заносам к комку раздавленного металла, который еще недавно был кабиной «Мака», и не препятствовал душевному семейному разговору.
– Тебе-то что?
Чистое презрение. Винс протянул руку и сдернул чертовы зеркальные очки. И увидел в глазах Джона «Рейса» Адамсона правду. Он ее узнал. Для Винса наступил момент истины – так они раньше говорили во Вьете. Интересно, в Ираке это выражение сохранилось или исчезло, как и азбука Морзе, мельком подумал он.
– Что ты собираешься делать, Джон? Поедешь в Шоу Лоу? Вытрясать из сестры Кларка деньги, которых там нет?
– Они могут там быть. – Надутый и мрачный, он сейчас подобрался. – Да они там, точно. Я знаю Кларка. Он доверял этой шлюшке.
– А как же Команда? Просто… что? Забудешь? Дина, Эллиса и остальных? Дока?
Рейс посмотрел на отца в упор.
– Они мертвы. Слишком медленные. И большинство слишком старые.
Его холодные глаза говорили: «И ты тоже ».
Лемми уже возвращался, его сапоги вздымали пыль. В руке он что-то держал.
– Как ее звали? – повторил Винс. – Девчонку Кларка? Как ее имя?
– А тебе не похер?
Рейс замолчал, не отводя от отца глаз и стараясь выиграть поединок взглядов. А потом добавил едва ли не умоляюще:
– Господи. Да уймись ты уже. Мы победили. Мы ему показали!
– Ты знал Кларка. Знал еще в Аль-Фаллудже, знал уже дома, после возвращения. Вы плотно общались. Если ты знал его, то ты знал его девчонку. Как ее звали?
– Джейни. Джоани. Что-то в таком духе.
Винс влепил сыну пощечину. Рейс испуганно мигнул, на секунду напомнив себя десятилетнего. Впрочем, только на секунду. В следующий же миг ненависть в его взгляд вернулась: густая, настоявшаяся, острая.
– Он подслушал наш разговор в закусочной, тот водила, – произнес Винс.
Терпеливо. Словно разговаривая с ребенком, которым этот взрослый парень был когда-то. Парень, ради спасения которого он только что рисковал жизнью.
Конечно, его вел отцовский инстинкт, – но Винс не жалел. Во всем случившемся кошмаре, во всей скверне это было единственным светлым моментом.
– Он знал, что врукопашную с нами не справится, но и отпустить не мог. Поэтому ждал. Ожидал подходящего момента. Пропустил вперед.
– Без понятия, о чем ты!
Рейс врал, и оба это знали.
– Он знал дорогу и поехал за нами туда, где ландшафт ему благоприятствовал. Как любой хороший солдат.
Да. А потом преследовал их с одной-единственной целью, не думая, чего это будет стоить ему самому. Предпочел смерть бесчестью. Винс ничего о нем не знал, но вдруг почувствовал: Лафлин нравится ему больше, чем собственный сын. Невозможно, немыслимо, – однако именно так.
– Несешь какую-то хрень, – процедил Рейс.
– Вряд ли. По всему выходит, он ехал повидаться с ней, когда мы пересеклись около закусочной. Вполне понятное поведение отца, который любит ребенка: приглядывать; ждать, вдруг она захочет соскочить. Дать ей шанс на что-нибудь, кроме как сколоться и скурвиться.
К ним подошел Лемми.
– Мертв.
Винс кивнул.
Лемми протянул Винсу фото.
– Вот что было за щитком.
Винс не хотел смотреть, и все же посмотрел. Снимок улыбающейся девчушки с волосами, убранными в конский хвост. На ней была кофта с надписью «Школа Корман» – та же, что и в момент смерти. Она сидела, прислонившись к серебристому радиатору фуры. На девчонке была камуфляжная кепка отца, только повернутая козырьком назад. Она шутливо салютовала, еле сдерживая смех. Кого она приветствовала? Самого Лафлина, конечно. Ведь камера было у него.
– Ее звали Джекки Лафлин, – проговорил Рейс. – Она мертва, ну и хрен с ней.
Лемми дернулся вперед, намереваясь стащить Рейса с байка и накормить выбитыми зубами. Винс остановил его взглядом. Затем обратился к Рейсу.
– Вперед, сын, – сказал он. – Держись в седле ровно.
Рейс непонимающе на него посмотрел.
– Не заезжай в Шоу Лоу: я намерен сообщить копам, что та шлюшка может нуждаться в защите. Скажу им, что один перец убил ее брата, и она может быть на очереди.
– А что ты им скажешь, когда они поинтересуются, как ты получил такую любопытную информацию?
– Все и скажу, – голос Винса был спокоен. Даже безмятежен. – Ты поезжай. Так лучше всего. Как ты уходил от грузовика… это было что-то. Я дам тебе немного времени. Удирай, пока есть возможность. Не особо щедрый подарок, но хоть так. Так что уноси отсюда свою задницу со всех ног.
Рейс посмотрел на него, неуверенный и внезапно напуганный. Впрочем, это выражение не задержалось на его лице надолго. Всего миг – и он снова нацепил на себя гримасу «да пошло оно все к черту». Собственно, ничего больше у него и не было: только презрительное выражение лица, очки с зеркальными стеклами и быстрый байк.
– Папа…
– Лучше двигай, сынок, – вмешался Лемми. – Кто-нибудь скоро заметит дым, и здесь появится патруль из полиции штата.
Рейс улыбнулся. Из левого глаза выкатилась одинокая слезинка; она проложила след на пыльной коже.
– Просто пара сраных старикашек, – проговорил он.
И пошел к байку. Позвякивали цепи на его сапожках из змеиной кожи… Глуповато, подумал Винс.
Рейс взлетел в седло, завел мотор, тронул с места и помчался на запад, в сторону Шоу Лоу. Винс не ждал, что сын оглянется, – вот и не расстроился.
Они смотрели ему вслед. А потом Лемми спросил:
– Ну что, кэп, едем?
– Некуда ехать, старина. Вот сидеть бы так на обочине и сидеть.
– Ну, – протянул Лемми, – как хочешь. Могу посидеть за компанию.
Они отошли на обочину и сели, скрестив ноги. Словно торгующие одеялами старые индейцы; только вот одеял у них не было. Они смотрели на пустыню, на горящую фуру, на густой дым, уходящий в ясное беспощадное небо. А некоторые клочки дыма, вонючие и жирные, уносило в сторону, не вверх.
– Можем отъехать, – нарушил молчание Винс. – Если тебя не устраивает запах.
Лемми откинул голову и сделал глубокий вдох – как человек, наслаждающийся букетом дорогого вина.
– Да нет, пусть. Пахнет как во Вьетнаме.
Винс кивнул.
– Напоминает те старые деньки, – добавил Лемми. – Мы и в самом деле были тогда почти ангелами скорости.
Винс снова кивнул.
– Ну да. Живи ясно…
– …или умри смеясь.
А потом они замолчали. Ждали. Винс сжимал в руке фотоснимок. Порой косился на него, поворачивал к свету. Какая она здесь юная, какая счастливая.
А в основном он глядел на огонь.

Карусель

Раньше ее часто изображали на почтовых открытках, вот эту карусель на краю пирса в Кейп-Магги. Она называлась «Дикая охота», и действительно, скорость у нее была о-го-го – конечно, не такая, как на американских горках, но все-таки куда выше, чем на обычных детских аттракционах. Своей куполообразной крышей в черную и зеленую полоску и с золотой каймой по краям карусель напоминала огромный капкейк. В темноте она казалась драгоценным ларцом, утопающим в волнах инфернального красного свечения – будто в зеве печки. И над всем этим великолепием, над пляжем плыла мелодия шарманки, нестройная, чуть механическая – словно в старинном вальсе граф Дракула кружит своих мертвых невест.
Карусель являлась самой яркой деталью убогого местного променада. Променад оставался убогим и захудалым еще с тех пор, как детьми были мои бабушка с дедушкой. В воздухе застыл навязчивый аромат сахарной ваты – запах, которого не существует в природе; при попытке его описать на память приходит только розовый цвет – цвет нарядов Барби. А еще на мостках постоянно попадались лужи блевотины. И в этой рвоте всегда плавали полупереваренные зерна попкорна. Вокруг располагалось множество ресторанов: жареные моллюски стоили там слишком много, а ждать, пока их принесут, требовалось слишком долго. А еще толпы нервных загорелых взрослых волокли вопящих загорелых детей, – это выехали отдыхать у моря целые семьи.
На самом пирсе теснились обычные павильончики: в них продавали засахаренные яблоки и хот-доги. В тирах предлагали пострелять из пневматической винтовки по жестяным бандитам, которые выпрыгивали из жестяных зарослей кактусов. А еще у пирса была огромная пиратская шхуна: она покачивалась на волнах, порой взлетая над линией пристани, – только визг стоял. Я называл ее про себя шхуна «Кошмарик». А еще там имелся батут – «У Берты». Вход шел через рот непристойно жирной женщины со свирепым взглядом и блестящими красными щеками. У входа вы снимали обувь и забирались внутрь по свисающему языку толстухи, между раздутыми губами.
На батуте все проблемы и начались, и запустили их мы с Гэри Реншоу. В конце концов, ограничений по возрасту не было, и прыгать могли не только дети, но и подростки. Покупай билет – и три минуты счастья твои. Вот Гэри и сказала, что хочет посмотреть, так ли это весело, как она помнит из детства.
Мы поднялись с пятью карапузами. Заиграла музыка – тоненькие детские голоса исполняли крайне подчищенную версию ро́ковой композиции под названием «Кувыркайся со мной». Гэри схватила меня за руки, и мы стали прыгать, подлетая, словно астронавты на Луне. Мы скакали, пока не влепились в стену, и тут Гэри меня уронила. Она оказалась сверху и принялась ритмично подпрыгивать. Просто дурачилась, но седая женщина, которая проверяла билеты, это заметила и во всю силу легких крикнула: «Вы, оба!» и потом: «На выход! Сюда семьями приходят».
Гэри повернулась ко мне:
– И не поспоришь.
Ее теплое дыхание щекотало мне лицо. От нее сладко пахло тем «розовым» запахом Барби – ведь недавно она ела сахарную вату. Облегающий полосатый топ на бретельках оставлял незакрытыми загорелые плечи. Ее груди оказались прямо перед моим лицом – я не возражал.
– От таких скачек как раз детки и заводятся – ну если не предохраняться.
Я засмеялся – не мог не засмеяться, – хотя мне было неловко, и лицо покрылось ярким румянцем. Гэри всегда такая. Гэри и ее брат Джейк вечно втягивают меня в ситуации, от которых мне одновременно стыдно и весело. Они втягивали меня во всякое такое, о чем я сразу начинал жалеть, а потом с удовольствием вспоминал. Я полагаю, что настоящий грех вызывает ровно те же эмоции, только строго в обратном порядке.
Пока мы баловались, билетер посмотрела на нас так, как смотрят на змею, поедающую крысу, или двух совокупляющихся жуков.
– Не вылезай из штанов, Берта, – сказала Гэри. – Мы уже уходим.
Я скалился как дурак и все-таки чувствовал себя неловко. Гэри и Джейк Реншоу не терпели наездов ни от мужчин, ни от женщин. Они могли с равным удовольствием облить грязью кого угодно: невежу, ханжу, грубияна, святошу – все равно.
Когда мы подошли, Джейк Реншоу ждал, обнимая за талию Нэнси Фейрмонт. В другой руке он держал бумажный стаканчик с пивом, который протянул мне. Господи, как мне стало хорошо. Должно быть, лучшее пиво в моей жизни. Солоноватое, холодное; на стенках стаканчика капли ледяной воды, и запах – морских водорослей, океана, свежести…
Кончался август тысяча девятьсот девяносто четвертого, нам всем уже исполнилось по девятнадцать, а Нэнси – восемнадцать. При взгляде на Нэнси вряд ли кому приходило в голову, что она встречается с Джейком Реншоу, который со своей модной плоской стрижкой и татухами выглядел как «проблемный парень» – и порой им и являлся. С тем же успехом можно было представить такого младенца, как я, рядом с Гэри. Гэри и Джейк, близнецы, ростом верных сто восемьдесят, а значит – оба на пяток сантиметров меня выше. Я страшно смущался всякий раз, когда приходилось приподниматься на цыпочки, чтобы поцеловать Гэри. Близнецы, светловолосые, крепкие, поджарые, ловкие, росли на воле: они носились на великах по бездорожью и часто становились головной болью учителей. У Джейка был привод к судье; по его утверждению, Гэри не имела такового исключительно потому, что не попадалась.
А Нэнси носила очки с толстущими стеклами и везде ходила с книжкой, прижатой к плоской груди. Ее отец работал ветеринаром, мать – библиотекарем.
Я, Пол Вайтстоун, мечтал о татухе и судимости, взамен же владел письмом о зачислении в Гарвард и тетрадкой, исписанной одноактными пьесами.
Мы с близнецами приехали в Кейп-Магги на двенадцатилетнем «Шевроле Корвет» Джейка: хищном, как крылатая ракета, и почти таком же быстром. Машина была двухместной, и, разумеется, никто не позволил бы нам раскатывать так, как мы явились сегодня: Гэри у меня на коленях, Джейк за рулем, упаковка пива втиснута за механическую коробку передач (правда, пиво мы приговорили очень скоро). Мы приехали сюда из Льюистона забрать Нэнси, которая все лето подрабатывала на пирсе, продавая жареные пончики. После окончания ее смены мы планировали вчетвером отправиться за девять миль, в летний домик моих родителей на водоеме Магги-Понд. Мои родители проводили август дома, в Льюистоне, и домик оказался в нашем распоряжении.
Возможно, я чувствовал вину из-за ругани с билетершей на батуте, но Нэнси успокоила мою совесть. Она поправила очки и сказала:
– Миссис Гиш по субботам выходит с пикетами против «Общества планирования семьи», и у нее на плакатах фейковые фотки мертвых младенцев. Что очень смешно – ведь ее муж владеет половиной киосков на пирсе, и нашим в том числе, и перелапал уже почти всех девчонок, которые на него работают.
– Что, в самом деле? – спросил Джейк.
Спросил с ухмылкой, но в его голосе появилась та самая холодная тягучесть, которая, как я знал по опыту, предостерегала о вступлении на опасную территорию.
– Не бери в голову, Джейк, – бросила Нэнси и чмокнула его в щеку. – Он лапает только школьниц. Я для него слишком стара.
– Покажи мне этого типа как-нибудь при случае, – проговорил Джейк и оглядел пирс, словно собирается заняться поиском прямо сейчас.
Нэнси ухватила его за подбородок и повернула к себе.
– То есть я должна испоганить наше свидание ради того, чтобы копы тебя арестовали и напинали?
Он засмеялся, однако Нэнси внезапно разгневалась.
– Ты идиот, Джейк, ты поганый идиот! Хочешь заработать срок? Ведь чудом избежал! Тебя взяла морская пехота, скажи им спасибо! Одна радость, что наш военно-промышленный корпус от очередного новобранца не откажется. На пушечное мясо всегда спрос. Не надо устраивать разборки с каждым мудаком, который прошелся по пирсу. Тебя это вообще не касается.
– А мой срок и все прочее не касается тебя.
Джейк произнес это почти кротко.
– Если что, меня посадят в тюрьму штата. И мы, по крайней мере, будем гарантированно видеться в выходные.
– Я к тебе не поеду, – буркнула она.
– Поедешь, куда денешься.
Джейк поцеловал ее в щеку; Нэнси вспыхнула. Мы все знали, что поедет. Было даже немного неловко смотреть, как крепко она сжимала палец Джейка, как болезненно о нем беспокоилась. Я прекрасно понимал, что она сейчас чувствует: ведь меня заклинило на Гэри в точности так же.
Полгода назад мы той же компанией ездили в Льюистон поиграть в боулинг – просто убить обычный вечер, даже не в выходные. Гэри наклонилась к мячу, и алкаш на соседней дорожке сказал что-то матерно-одобрительное про ее зад и бедра. Нэнси попыталась его одернуть и получила в ответ: она-де может не волноваться, ни у кого не встанет на такую соску без сисек. Джейк мягко поцеловал Нэнси в макушку. Она не успела его удержать. Одним махом Джейк сбил пьянчугу с ног и до крови расшиб нос.
Правда, тут возникла некоторая проблема: алкаш и его дружбаны оказались полицейскими не при исполнении, и в последовавшей за ударом свалке Джейка скрутили, бросили на пол и надели наручники, приставив к голове револьвер. В суде особо подчеркивалось наличие финки у него в кармане и дел за мелкие правонарушения в полицейском досье. Тот пьяница – само собой, в суд явился трезвехоньким подтянутым офицером, прекрасным супругом и отцом – утверждал, что назвал Нэнси «стройная мисси». Впрочем, никого уже не интересовало, что именно он сказал; судья заявил, что обе девушки были одеты вызывающе и провокационно, так что не имеют право возмущаться слегка фривольной фразой. Судья предложил подсудимому выбирать между тюрьмой и военной службой, и через два дня Джейк отправился в военный лагерь в Северной Каролине, со стриженой головой и вещами, которые все уместились в спортивную сумку.
Сейчас он приехал на побывку, на десять дней. Через неделю ему предстояло сесть на борт самолета в военном аэропорту штата Мэн и лететь в Берлин, в расположение части. Проводить его у меня не получалось – с сентября стартовала учеба в Гарварде. Нэн ожидал университет штата, и, естественно, она никуда не отпускала Джейка от себя. Все разъезжались, кроме Гэри: она так и оставалась здесь, в Льюистоне, работать горничной в гостинице. Нанесение телесных повреждений висело на Джейке, а мне порой казалось, что тюремный срок получила Гэри.
У Нэн сейчас был перерыв, а потом еще несколько часов работы. Волосы ее пропахли жиром от сковородок, и она хотела проветриться. Мы медленно шли к краю пирса. Соленый терпкий ветер метался между флагштоками, играл тканью. Ветер дул с моря, срывал шляпы и хлопал дверями. На берегу пахло пересохшей травой и горячим асфальтом. У края воды холодные порывы ветра вызывали настоящий озноб, а пульс учащался. Здесь, на пирсе, уже был октябрь.
Мы дошли до «Дикой охоты» – карусель как раз перестала крутиться – и притормозили. Гэри дернула меня за руку и указала на одного из зверей. Черная кошка размером с пони, и в пасти у нее дохлая мышь. Голова кошки медленно поворачивалась, и возникало впечатление, что она внимательно разглядывает нас своими яркими зелеными глазами.
– Ох ты, – воскликнула Гэри. – Точь-в-точь я на нашем первом свидании с Полом.
Нэнси прыснула и прикрыла рот ладошкой. Гэри не было нужды напоминать, кто на том свидании был мышкой, а кто кошкой. Нэнси мило и беспомощно засмеялась, покраснела и сразу стала вдвое привлекательней.
– Пошли, – сказала Гэри. – Давайте поищем своих зверей-защитников.
Она отпустила мою руку и взяла за руку Нэнси.
Заиграла музыка, прихотливая и, как ни странно, в то же время заунывная. Бродя между фигурами, я рассматривал их со смешанным чувством очарования и отвращения. Звери казались воплощением гротеска. Вот волк размером с мотоцикл: у него рельефный глянцевый мех – переплетение черного и серого, глаза желтые, как мое пиво. Одна лапа слегка приподнята, а подушечка окрашена багровым, словно волк ее стер до крови.
Морской змей дотянулся до бортика карусели – здоровенный шланг с древесный ствол толщиной. У него лохматая золотая грива и красная пасть с черными клыками. Я наклонился поближе и обнаружил, что клыки настоящие: акульи зубы, почерневшие от времени. Я миновал стайку белых лошадок. Они застыли в прыжке со вздувшимися жилами на шее: пасти открыты, словно извергая отчаянное ржание – муки или ярости, не понять. Белые лошади с белыми глазами, как у классических статуй.
– Откуда, черт побери, они понабрали этих монстров? Из преисподней? Ты посмотри! – Джейк ткнул рукой в сторону одной из лошадок. Из ее рта вываливался черный раздвоенный язык – как у змеи.
С пирса раздался голос:
– Привезли из Накодочеса, из Техаса. Им больше ста лет. «Карусель десяти тысяч огней», слышали, может? Так их списали оттуда после пожара. Пожар сжег дотла весь парк развлечений Кугера. Сами видите, какая вон та подпаленная.
У входного трапа стоял оператор с пультом запуска. Разодетый, как посыльный в роскошном восточноевропейском отеле, в таком местечке, куда аристократы вывозят на лето свои семьи. Эдакий старикашка в пиджаке из зеленого бархата, с латунными пуговицами в два ряда и золотыми эполетами на плечах.
Он поставил на землю термос и указал на лошадь, чья морда была обожжена с одного бока: бифштекс с поджаристой корочкой. Верхняя губа старика поднялась в омерзительной ухмылке-оскале. У него были пухлые, красные, какие-то непристойные губы, как у молодого Мика Джаггера, – совершенно неуместные на таком сморщенном, старом лице.
– Они визжали.
– Кто? – не понял я.
– Лошади. Когда карусель начала гореть. Десяток свидетелей слышал. Визжали, как бабы.
Мои руки покрылись гусиной кожей. Какая великолепная страшилка!
– Я слышала, их восстановили, – раздался голос Нэнси откуда-то из-за моей спины. Они с Гэри обходили карусель по кругу, рассматривая все фигуры, и только сейчас вернулись к нам, рука в руке. – В прошлом году в «Портленд Пресс Геральд» была статья.
– Грифона привезли от Селзника, из Венгрии, – продолжил перечисление оператор. – Они обанкротились. Кот – подарок того доброго человека, что открыл «Кристмасленд» в Колорадо. Морского змея вырезал сам Фредерик Сэвидж, он создал легендарную карусель «Золотые всадники» на пирсе в Брайтоне, по образцу которой сделана наша «Дикая охота». Вы ведь одна из девочек мистера Гиша, верно?
– Д-да-а, – с запинкой ответила Нэнси.
Полагаю, ей пришлась не по нраву, что он назвал ее «девочкой мистера Гиша».
– Продаю пончики в его киоске.
– Для девочек мистера Гиша все самое лучшее, – сказал оператор. – Желаете прокатиться на лошадке, которая возила саму Джуди Гарленд?
Он поднялся по трапу на карусель и протянул Нэнси руку. Она приняла ее не колеблясь, словно приглашение на танец от завидного кавалера, а не от гадкого старикашки со слюнявыми губами. Он подвел ее к первой в группе из шести лошадок и, когда она поставила ногу в золотое стремя, приобнял за талию, помогая забраться.
– Джуди приезжала в Техас в сороковом, с рекламным туром «Волшебника страны Оз». Она выступила перед поклонниками, спела «Выше радуги», а затем прокатилась на «Карусели десяти тысяч огней». В моем личном кабинете есть ее фото, где она снята именно на этой лошадке. Вот… так… Вам удобно?
Гэри сжала мою руку.
– Что за лажа. – Она говорила тихо, но, видимо, все же недостаточно тихо, и я видел, как дернулся оператор. Гэри закинула ногу на черного кота. – А на этом кто-нибудь знаменитый катался?
– Пока нет. Но, возможно, когда-нибудь именно вы и станете этой знаменитостью! И через много лет мы будем хвастаться и всем рассказывать про сегодняшний день, – бодро ответил старик. Затем поймал мой взгляд и подмигнул: – Думаю, тебе стоит выкинуть свое пиво, сынок. На карусели никаких напитков. Да вам едва ли потребуется алкоголь – «Дикая охота» зарядит вас адреналином, о котором вы и не мечтали!
В машине по дороге сюда я выпил две банки пива. Бумажный стаканчик в руке был третьей порцией, и я вполне мог бы отложить его, однако небрежно оброненная фраза: «Тебе стоит выкинуть свое пиво, сынок» – не оставляла мне вариантов. В пять больших глотков я выпил чуть не пол-литра, и к моменту, когда смял стакан и швырнул прочь, карусель уже начала движение.
Меня пробрал озноб. Пиво было ледяным, и, казалось, оно растворилось в моей крови. На меня накатывали волны дурмана, и я ухватился за ближайшего зверя, большого морского змея с черными зубами. Я закинул ногу, забираясь в седло, как раз когда змей начал всплывать на своем штыре. Джейк сел на лошадку рядом с Нэнси, а Гэри положила голову на шею кота и что-то ему шептала.
Карусель неслась по кругу; берег остался за спиной, и мы видели сейчас только самый краешек пристани. Слева от меня проносились только черное небо и море: плотная тьма с белыми барашками. «Дикая охота» на огромной скорости летела в густом соленом воздухе. Волны бушевали. Я зажмурил глаза, а затем все-таки распахнул их снова, резко. Возникло ощущение, что я действительно оседлал морского дракона и он несет меня вниз, в черную глубину. На миг мне даже почудилось, что я тону.
Мы прокрутились полный круг, и передо мной на мгновение снова мелькнул оператор со своим пультом. Когда он разговаривал с нами около трапа, то все время улыбался. Однако сейчас я увидел безжизненное, лишенное всякого выражения лицо, с тяжело нависшими веками и хмуро искривленным ртом. Мне показалось, он что-то заталкивает в карман штанов – краткая картинка, из-за которой некоторые жизни оборвались еще до исхода ночи.
Круг, еще круг, все быстрее. Колесо крутилось как веретено, наматывая нить своей безумной песни на звездную ось ночи. К четвертому кругу я подивился, с какой скоростью мы несемся. Центробежная сила увлекала меня, давила в какой-то точке между бровями; тянущее ощущение появилось в переполненном животе. Возникла острая потребность отлить. Я желал наслаждаться этими минутами и этим полетом, однако пива оказалось слишком много. Мы кружились во тьме, и мимо мелькали крупинки звезд. Шум с пристани налетал порывами: вот слышно, и сразу нет. Я открыл глаза. Джейк и Нэнси наклонились друг к другу со спин своих лошадок и соединились в нежном, хотя и неуклюжем поцелуе. Нэн смеялась и гладила мускулистую шею своего скакуна. Гэри почти слилась с огромным котом и, повернув голову, смотрела на меня одурманенным, взрослым взглядом.
Кот тоже повернул морду и посмотрел прямо на меня. Я зажмурился, вздрогнул и снова открыл глаза. И, конечно, ничего подобного не было.
Наши скакуны несли нас в ночь, во тьму, несли в безумной ярости, круг, и круг, и еще круг, – и этот путь не имел конца. Ни для кого из нас.
Следующие три часа мы гуляли по пристани под порывами ветра. Ждали, пока Нэнси доработает смену. Пиво во мне уже вовсю плескалось, я это понимал и все равно продолжал пить. Ветер бил в спину и почти сдувал нас.
В ожидании Нэнси мы с Джейком некоторое время рубились в китайский бильярд. Потом Гэри и я прошлись по пляжу, вполне романтично держась за руки и любуясь звездами, а затем предсказуемо начали беситься. Гэри схватила меня и потащила в воду. Я потерял равновесие, шлепнулся, встал; в кроссовках захлюпало, штанины вымокли и затвердели от налипшего песка. Гэри отделались легким испугом: ее сандалиям вода была нипочем, штанины джинсов она предусмотрительно подвернула – и поэтому сейчас едва не падала от хохота, целая и невредимая. Позже я согрелся парочкой хот-догов с беконом, истекающих расплавленным сыром.
В десять тридцать все бары оказались настолько переполнены, что толпы народа выплеснулись на тротуар. Дорога в гавань была забита под завязку; автомобили шли бампер к бамперу; ночь оглашали счастливые восклицания и сигналы клаксонов. Однако почти все другие заведения, кроме баров, расположенные вокруг пристани, или уже были закрыты, или закрывались. Большой батут и пиратская шхуна окутались темнотой час назад.
К тому времени я едва держался на ногах от выпитого пива и от всего съеденного на ярмарке. Подступила тошнота. Похоже, к тому моменту, когда у нас с Гэри дойдет до постели, я буду мало на что способен.
Киоск с пончиками располагался у самого начала пирса. Когда мы туда дошли, электрическая вывеска над окошком выдачи уже не горела. Нэнси салфеткой сметала с шершавой стойки корицу и сахарный песок; она пожелала хорошего вечера второй девушке, которая с ней работала, и вышла через боковую дверь – прямо в объятия Джейка. Они долго и страстно целовались; Нэнси стояла на цыпочках, прижимая локтем нашумевшую тогда книгу «Кони, кони».
– Возьмем на дорожку еще пива? – спросил у меня Джейк через ее плечо.
От одной мысли живот у меня скрутило, но я, конечно, кивнул:
– Само собой.
– Я куплю, – сказала Нэнси и свернула к краю тротуара.
Она едва не подпрыгивала от счастья: восемнадцатилетняя влюбленная девушка рядом со своим парнем. Теплый ветер играл ее вьющимися волосами, закидывал их вперед, на лицо, словно водоросли.
Мы ждали просвета в транспорте – и тут все пошло не так.
Нэнси хлопнула себя по бедру – несвойственный ей жест, но сейчас она была в приподнятом настроении – и полезла в карман за наличными. Нахмурилась. Посмотрела в другом кармане. Снова проверила первый.
– Ч-черт, – пробормотала она. – Должно быть, оставила деньги в киоске.
Нэнси потащила нас обратно на работу. Ее напарница уже выключила везде свет и заперла дверь. Нэнси влезла внутрь и дернула за шнурок. Флуоресцентная лампа замигала и зажужжала, как оса. Нэнси поискала под стойкой, снова проверила карманы, заглянула даже под обложку своей книги – не использовала ли она банкноту как закладку. Я видел, как она смотрела в книге. Я уверен.
– Что за чушь? – спросила сама у себя Нэнси. – У меня была пятидесятидолларовая банкнота. Пятьдесят долларов! Новехонькие, даже не помятые. Ох ты ж боже мой, что же я с ними сотворила? – Она в самом деле так сказала – как девочка-вундеркинд из романа для молодежи.
Тут у меня перед глазами вспышкой мелькнула картина: оператор карусели помогает Нэнси забраться на лошадку, приобнимает за талию, и его слюнявые губы расплываются в улыбке. А потом еще одна, когда мы пронеслись мимо него на карусели. Он больше не улыбался – и что-то заталкивал в карман штанов.
У меня вырвалось:
– Ой!
– Что? – переспросил Джейк.
Я посмотрел на его узкое красивое лицо, четкую линию подбородка и выразительные глаза – и на меня нахлынуло внезапное ощущение приближающейся катастрофы. Я помотал головой, не желая говорить.
– Давай рожай уже, – сказал Джейк.
Я понимал, что говорить не следует, но не мог сопротивляться внутреннему злому порыву. Это как поджечь запал и, зажмурившись, ожидать, когда рванет. Да и было нечто возбуждающее в том, чтобы взбесить одного из близнецов Реншоу – в общем-то, по той же причине. Именно поэтому я раньше пошел с Гэри прыгать на батуте. И поэтому же решился сейчас рассказать Джейку.
– Оператор на карусели. Он вроде бы что-то заталкивал в карман штанов после того, как подсадил Нэн.
А больше ничего и не потребовалось.
– Пидор, – процедил Джейк и круто развернулся.
– Джейк, не надо, – попросила Нэнси.
Она схватила его за руку; он рывком освободился и зашагал по темной пристани.
– Джейк! – снова позвала Нэн, однако он даже не обернулся.
Я побежал за ним.
– Джейк, но я же ничего не видел наверняка. – Я нервничал, и в животе забурлило. – Может, он через карман просто собственные яйца поправлял.
– Этот пидор, – повторил Джейк. – Всю ее облапал.
Свет на «Дикой охоте» уже не горел; фигуры застыли в полупрыжке. Вход на трап перегораживал толстый шнур из красного бархата; на шнуре висела табличка: «Тс-с! Лошадки спят! Не будите!»
Часть пространства в центре карусели была отгорожена блестящими панелями. Из-под них выбивался свет, слышалась музыка, и что-то тихо напевал голос. Я узнал мелодию и исполнителя: Пэт Бун, «Я почти утратил разум». В самом сердце «Дикой охоты» кто-то был.
– Эй! – сказал Джейк. – Эй, там!
– Джейк! Да плюнь! – взмолилась Нэнси.
Она боялась того, что может сотворить Джейк Реншоу.
– Да я просто обронила нечаянно, а ветер унес!
Никто из нас этому не поверил.
Гэри первой подлезла под бархатный шнур. Мне ничего не оставалось, как направиться следом, хотя я тоже чувствовал Страх. Страх и, говоря по совести, возбуждение и подъем. Я не знал, к чему приведет эта история, но знал близнецов. А еще не сомневался, что они получат полтинник Нэнси обратно или поквитаются, – или и то и другое вместе.
Мы пробирались сквозь вставших на дыбы лошадей. Мне не нравились их выплывающие из темноты лица, не нравилось, как они широко раскрывают пасти, словно намереваясь закричать, как их глаза слепо уставились на нас – в ужасе, ярости или безумии. Гэри добралась до зеркальной двери, из-под которой вытекал свет, – и занесла кулак.
– Эй, вы там…
Не успела она коснуться двери, как та провалилась внутрь, выставив на всеобщее обозрение маленькое моторное отделение.
Оно представляло собой восьмиугольный закуток со стенами из дешевой фанеры. Мотор, который отвечал за вращение карусели, был стар, чуть не полвека: тусклая стальная конструкция, слегка похожая формой на человеческое сердце, с черной резиновой трансмиссией. В дальнем конце помещения стояла убогая походная койка. Никаких фотографий Джуди Гарленд я не заметил, однако вся стена над койкой была увешана снимками с разворота «Плейбоя».
Оператор сидел у складного столика, в нелепо огромном кресле. У кресла были поеденные крысами изогнутые деревянные подлокотники и набитые конским волосом подушки. Старик скорчился, опершись на одну руку, как на подушку, и не отреагировал, когда мы вошли. Из стоящего на краю стола маленького транзистора жалостливо заливался Пэт Бун.
Я взглянул на лицо оператора и вздрогнул. Веки его были зажмурены не полностью, и из-под них поблескивали неестественного вида белки. По мясистым губам текла слюна. Рядом валялся термос. В комнате вовсю воняло моторным маслом и еще какой-то дрянью, которую я не мог определить.
Гэри потрясла его за плечо.
– Эй, чувак, моя подруга хочет получить назад свои деньги.
Голова старикашки мотнулась, однако он по-прежнему не подавал признаков жизни. Джейк тоже втиснулся в каморку за нашими спинами, а Нэнси стояла снаружи среди лошадок.
Гэри взяла термос, понюхала и швырнула на пол. Там было красное вино, и от него разило уксусом.
– Надрался, – определила она. – Вот и вырубило.
– Ребята, – проговорил я, – а он… а он точно дышит?
На мой вопрос не обратили внимания. Джейк протиснулся мимо Гэри и начал копаться в карманах лежащего. Затем резко выдернул руку, словно уколовшись об иглу, и отпрыгнул. В тот момент я наконец опознал тот, второй запах.
– Обоссался, – сказал Джейк. – Бляха-муха, да он весь в ссанине. Боже правый, я весь об него изгваздался.
Гэри засмеялась. Я нет. Меня не отпускала мысль, что этот человек мертв. Разве не такое происходит с организмом, когда сердце останавливается? Сердце останавливается, и ты теряешь контроль над мочевым пузырем.
Джейк скривился и снова полез в карманы старика. Вытащил потертый кожаный бумажник и нож с пожелтевшей костяной рукояткой. На кости были вырезаны три лошади.
Нэнси не вытерпела и тоже зашла в каморку.
Она потянула Джейка за запястье.
– Джейк, не надо.
– С какой стати? Я не могу забрать то, что он украл?
Джейк раскрыл бумажник и достал две мятые двадцатки, – все, что там было. И швырнул бумажник на пол.
– У меня был полтинник, – сказала Нэнси, – новенький.
– Да твой полтинник сейчас в кассе винного магазина. Такая бутылка как раз и стоит десять баксов. И вообще, о чем тут спорить? Пол видел, как он прикарманил деньги.
Строго говоря, я не видел. И теперь уже сомневался, что было что-то еще, кроме старика со слабым мочевым пузырем, который поправлял через карман яйца. Однако я этого не сказал, не хотел устраивать перепалку. Хотел только убедиться, что старый пьянчуга жив, – убедиться и уйти побыстрее, пока он не зашевелился или пока к карусели не подошел кто-нибудь еще. Греховный восторг, что я испытывал от этого приключения, испарился, едва я почувствовал исходящий от старика запах и увидел его серое лицо.
– Он дышит? – снова спросил я, и снова мне никто не ответил.
Нэнси велела:
– Положи назад. У тебя будут проблемы.
– Ты сдашь меня копам, чувак? – спросил Джейк у оператора.
Тот ничего не ответил.
– Проблемы? Не думаю.
Джейк развернулся, ухватил Гэри за руку и подтолкнул к двери.
– Надо повернуть его на бок, – проговорила Нэнси дрожащим от напряжения голосом. – Пьяного может вырвать, и тогда он захлебнется.
– Не наша проблема, – возразил Джейк.
Гэри произнесла:
– Нэн, клянусь, он так надирался уже сто раз. Если он до сих пор не сдох, надо полагать, и сегодня не сдохнет.
– Пол! – закричала Нэнси почти в истерике. – Пожалуйста!
У меня скрутило внутренности, во рту стало горько, словно я выпил целый литр кофе. Больше всего на свете я хотел уйти; не могу объяснить, почему вместо этого взял запястье оператора и принялся нащупывать пульс.
– Да он жив, говорю тебе! – настаивал Джейк и все же продолжал ждать.
Пульс был: слабый, неровный, но вполне слышный. Вблизи от тела воняло, и не только мочой и перегаром. От него исходил въевшийся запах свернувшейся, протухшей крови.
– Пол, – позвала Нэнси. – Положи его на кровать. На бок.
– Не тронь, – отрезал Джейк.
Я и не хотел. Только как я буду жить, если в воскресной газете увижу некролог? А еще мы забрали у него сорок баксов. Я подсунул одну ладонь старику под колени, вторую под спину и поднял из кресла.
Шатаясь, прошел к койке и сгрузил пьяного на матрас. В промежности его мягких зеленых брюк просочилось темное пятно, и от запаха меня чуть не вывернуло. Я перекатил старика на бок, подложил под голову подушку – как мог. По крайней мере, он не захлебнется рвотой. Оператор захрапел, но так и не очнулся. Я обошел комнату и дернул свисающий с потолка шнур – выключить свет. По радио гадалка предсказывала теперь Пэту Буну судьбу. Невеселую, надо заметить.
Я думал, на этом все, однако на выходе обнаружил, что Гэри устроила свою собственную месть. Она стащила у оператора перочинный нож и выводила на лошадке Джуди Гарленд: «Иди на хер». Не высокий стиль, конечно, но вполне внятно.
Когда мы спускались, Джейк попытался всунуть те сорок баксов в руку Нэнси, но та не взяла. Слишком разозлилась. Он запихнул банкноты ей в карман, а она вытащила и швырнула на пирс. Джейку пришлось гнаться за ними, пока ветер не унес их далеко.
Дорога с пирса была уже почти пустая, хотя бары вовсю работали. Джейк сказал Нэнси, что идет за автомобилем, и попросил, «если она не против, купить, пожалуйста, пива»: ведь, понятное дело, секс ему сегодня не светит, так что нужно больше спиртного, залить печаль.
На сей раз Нэнси взяла деньги. Она старалась не улыбаться, но не выходило. Даже я видел, насколько очаровательным может быть Джейк, если захочет.
Мы выехали, направляясь в летний домик моих родителей на берегу водоема. Я расположился на пассажирском сиденье «Корвета», с Гэри на коленях. Нэнси втиснулась между моим бедром и дверью. Все трое моих друзей держали в руках выпивку, даже Джейк: он вел машину, угнездив бутылку между ног. Не пил только я. Я все еще ощущал стариковскую вонь на своих руках – запах разложения, тяжкой болезни. Меня мутило, и было сейчас не до выпивки, и когда Гэри открыла окно и вышвырнула в темноту свою бутылку, я обрадовался свежему воздуху. Я слышал, как пустая бутылка ударилась о землю и мелодично звякнула.
Мы были беззаботны, безответственны; в нашу защиту могу сказать лишь, что мы этого не понимали. Представляете ли вы то время? В тысяча девятьсот девяносто четвертом году движение «Матери против пьяного вождения» только набирало силу, и я ни разу не слышал, чтобы кого-то оштрафовали за мусор. Мы не пристегивались – нам даже в голову не приходило.
Я не уверен, что точно описал Джейка и Гэри Реншоу. Да, они могли быть опасны для других, однако слова «порочный» или «безнравственный» к ним не подходили. Возможно, внутренние понятия о морали у них были даже жестче, чем у большинства, – и побуждали их к немедленному действию, если что-то, по их мнению, этим понятиям противоречило. Когда в окружающем мире возникал перекос, они чувствовали, что обязаны вмешаться и вернуть все на свои места, – даже если для этого требовалось изуродовать дряхлую карусельную лошадку или ограбить пьяного. И еще – их совершенно не беспокоили последствия лично для них.
Не были они эгоистичными и ограниченными тоже не были. В таком случае ни я, ни Нэнси не стали бы с ними встречаться. Джейк умел метать ножи и ходить по канату. Никто никогда его этому не учил. Он просто умел. В выпускном классе он участвовал в отборочном конкурсе на роль в постановке по Шекспиру, хотя прежде вообще не проявлял интереса к драмстудии. Мистер Кьюз доверил именно ему роль Пака из «Сна в летнюю ночь» и, черт возьми, не прогадал! Джейк произносил свой текст без запинки, словно всю жизнь разговаривал пятистопным ямбом.
А Гэри умела имитировать голоса. Она подражала принцессе Диане и говорила с интонациями Велмы Динкли из мультика про Скуби-Ду. А еще копировала великолепного Стивена Тайлера из «Аэросмит»: выговаривала фразы его голосом, повторяла хиты; исполняла с выражением But think twice That’s my only advice , танцевала совсем как он, безумно вращая волосами из стороны в сторону и размахивая руками.
Я считал, что у нее хватит красоты и таланта пойти в актрисы. Вот я закончу колледж, и мы вместе поедем в Нью-Йорк. Я стану писать пьесы, а Гэри – играть в них главные роли. Когда я ей это сказал, она отшутилась и бросила на меня взгляд, который я не понял. Тогда не понял. В тот момент подобное чувство было мне не знакомо. В то время на меня еще так  не смотрели. Сейчас я понимаю, что это была жалость.
Луна пока не взошла, и чем дальше мы отъезжали на север, тем гуще становился мрак вокруг машины. Мы ехали по двухполосному шоссе среди болот и сосен. Фонари попадались нечасто, хорошо, если по паре на километр. А потом снова темнота. Ветер все усиливался; вскоре задуло так, что пригибало траву на болоте, а автомобиль потряхивало.
Мы почти подъехали к последнему участку пути – трехкилометровому куску грунтовки, когда «Корвет» вильнул, и Джейк врубил по тормозам. Торможение получилось жестким, шины завизжали. Зад автомобиля занесло.
– Что за хрень? – заорал Джейк.
Нэнси ударилась лицом о переднюю панель и выронила книгу «Кони, кони». Гэри тоже мотнуло вперед, однако она сумела как-то сгруппироваться и приложилась плечом.
На нас смотрел пес, огромный. В свете фар сверкали зеленые глаза. Через мгновенье он выскочил с дороги и скрылся среди деревьев. Если, конечно, это был пес, а не медведь. По размерам зверь больше напоминал медведя, а не собаку. Еще несколько секунд мы слышали, как он ломится через кустарник. А потом все стихло.
– Боже правый, – выговорил Джейк. – Да я чуть не обоссался. Чуть все пиво не вернул…
– Заткнись, – велела Гэри. – Нэнси, солнышко, ты как?
Нэнси откинулась, задрала подбородок повыше и зажала ладошкой нос.
– Я дос разбила.
Гэри выгнулась назад и протянула руку за сиденье.
– Сейчас. Там есть тряпки.
Она повозилась и снова устроилась у меня на коленях, сжимая в руке замызганную футболку с надписью «Пинк Флойд».
Я хотел достать оброненную Нэнси книгу. Потянулся за ней, потом помедлил – и взгляд зацепился за что-то на ковре. Я это поднял.
Гэри протянула Нэнси футболку.
– Вот, на.
– Эй, я ее ношу, – сказал Джейк.
– Идиот, у твоей девушки лицо всмятку.
– Аргумент. Нэн, ты как?
Нэнси скатала футболку в комок и прижала ее к своему тонкому изящному носу. Другой рукой показала большой палец.
Я пробормотал:
– Твоя книга… ну… она упала на пол…
Я протянул ей томик – а еще шуршащую новехонькую банкноту в пятьдесят долларов.
Ее глаза, наполовину заслоненные комком из окровавленной футболки, в ужасе распахнулись.
– Ох, нет! Нет! Я же смотрела! Я искала, их там де было!
– Я знаю. Я видел, что ты искала. Ты никак не могла пропустить.
В глазах у Нэнси появились слезы.
– Солнце, – произнесла Гэри. – Мы все думали, что он спер этот полтинник. Просто ошиблись.
– Мы все объясним полицейским, – предложил я. – Если они начнут расспрашивать, пересекались ли мы на пирсе с алкашом. Я уверен, они проявят понимание.
Гэри ответила мне яростным взглядом, Нэн заплакала, и я немедленно пожалел, что вообще открыл рот. Взволнованно покосился на Джейка – ждал, что тот рассвирепеет, – однако Джейк словно не заметил случившегося. Он отвернулся к окну и смотрел туда, в ночь.
– Кто-нибудь мне скажет, что за хрень выскочила нам под колеса? – спросил он.
Я с готовностью сменил тему.
– Собака?
Гэри покачала головой.
– Я не разглядела – пыталась не вмазаться мордой в панель.
– Я никогда не видел такого пса, – произнес Джейк. – Зверюга с пол-автомобиля.
– Может, все-таки бурый медведь?
– А может, сдежный человек? – убито спросила Нэнси.
Мы все на секунду замолкли, переваривая случившееся, а потом взорвались смехом. Лох-несское чудовище и все исследователи летающих тарелок могут повеситься от зависти. Сдежный человек, какая прелесть.
Два светоотражающих диска отмечали поворот на узкую грунтовку; она вела к летнему домику моих родителей, который стоял на водоеме, получившем название Магги-Понд. Джейк свернул и снова опустил стекло, позволяя теплому соленому воздуху обдувать лоб.
Покрытие было в ухабах и рытвинах, некоторые глубиной чуть не в полколеса, и Джейку пришлось сбавить скорость до десяти миль в час. Под днищем автомобиля шуршала трава и постукивали камни.
Мы проехали метров семьсот, когда увидели поперек дороги огромный дубовый сук. Джейк зашипел сквозь зубы, чертыхнулся и затормозил.
– Я уберу, – сказала Нэнси.
– Сиди, еще чего, – велел Джейк, но она уже распахнула пассажирскую дверцу.
Нэнси кинула на пол автомобиля окровавленную футболку с «Пинк Флойдом», шагнула наружу и захлопнула за собой дверь.
– Мне дужно размять доги.
Мы смотрели, как она заходит в круг фар: изящная хрупкая малышка в розовых кроссовках. Она склонилась над отломанным от дерева суком – виднелся свежий надлом – и потянула.
Джейк пробурчал:
– Ей одной тяжело.
– Она справится, – отозвалась Гэри.
– Помоги ей, Пол, – попросил Джейк. – В возмещение истории с полтинником. Следующий раз не будешь таким засранцем.
– Ох, блин, да я не думал, что… я вовсе не хотел…
От стыда я вжал голову в плечи.
Нэнси переступала спиной вперед: ей удалось оттащить в сторону один край здоровенной ветки. Она обошла, чтобы потянуть с другого края; возможно, хотела попробовать откатить ее на обочину.
Джейк в сердцах бросил:
– Вот что тебе стоило запихнуть этот чертов полтинник под сиденье? Нэн же сегодня не успокоится! Так и будет плакать. А кому все это счастье разгребать? Мне…
– Что это там? – спросила вдруг Гэри.
– …не тебе! – продолжил Джейк, словно не слыша Гэри. – Пол Вайтстоун в своем прекрасном репертуаре. Берем отличный вечер, и оп-ля, абракадабра!..
– Вы слышите ? – снова спросила Гэри.
Я не услышал. Сперва я почувствовал . Машину тряхнуло. Похоже на звук приближающейся бури, когда ливень колотит по земле. Или на приближающийся грузовой состав.
Первая лошадь пронеслась, стуча копытами, слева от нас; так близко, что боком задела зеркальце со стороны водителя. Нэнси подняла голову, бросила сук, и мне показалось, она хочет отпрыгнуть с дороги. У нее была всего лишь пара секунд, и далеко убежать она не успела. Лошадь ее сшибла; мелькнули копыта, и Нэнси покатилась под них. Она упала на дорогу лицом вниз, и следующая лошадь проскакала прямо по ней. Я слышал, как хрустнул позвоночник. А может, треснул тот большой сук, не знаю.
Мимо промчалась третья лошадь, потом четвертая. Первые три продолжали бежать, они миновали освещенную фарами часть дороги и унеслись во тьму. Четвертая замедлила бег рядом с телом. Нэнси наполовину протащило, наполовину вышвырнуло на десяток метров от автомобиля, прямо к дальнему краю освещенного фарами круга. Высокая белая лошадь опустила голову и, кажется, пожевала волосы Нэнси – окровавленные, спутанные, развеваемые ночным ветерком.
Джейк завизжал. Я думаю, он пытался выкрикнуть имя Нэнси, но губы его не слушались. Гэри тоже кричала, громко. А я нет. Я не мог сделать и вдоха. Будто по мне тоже пробежала лошадь, выдавив из груди весь, абсолютно весь воздух.
У вставшей над Нэнси лошади была изуродована морда; с одной стороны кожа выглядела розовой, едва зажившей, как в результате давнего ожога. На обоих глазах – бельма, но тот, на обожженной стороне, болезненно вспучился. Язык, скользнувший из пасти и прошедшийся по лицу девушки, вообще не походил на язык лошади. Тонкий, черный – змеиный.
Рука Джейка слепо нащупала ручку двери. Он не отрываясь смотрел на Нэнси – и потому не заметил еще одну лошадь, которая стояла прямо рядом с машиной. Никто из нас не заметил. Джейк распахнул дверь, поставил ногу на землю… и я успел только выкрикнуть его имя.
Незамеченная лошадь нагнула мощную шею, сжала крупными зубами плечо Джейка и дернула мордой. Джейка выкинуло из машины и грянуло о ствол стоящей рядом с дорогой красной сосны. Удар получился такой, словно им выстрелили из пушки. Удар… а потом Джейк упал куда-то в заросли кустов.
Гэри торопливо сползла с моих коленей на водительское место. Она тянула к двери руку, словно собираясь выйти следом за Джейком. Я схватил ее за плечо и рванул к себе. В тот же момент из-за машины выскочила большая лошадь, сделала неуклюжий скачок, развернулась – и со всей силы обрушилась крупом на дверь.
В свете фар я увидел, как Джейк с трудом выбрался из кустов и тяжело ковыляет к автомобилю. Мне показалось, у него сломана спина, хотя поклясться я не могу. Он едва двигался, почти не отрывая ног от земли. Мы встретились взглядами. Как тяжко об этом вспоминать. Я никогда не видел столько ужаса в чьих-то глазах, столько дикой, животной паники.
Белый жеребец проскакал к Джейку крупной рысью, высоко поднимая колени – как на параде. Поравнялся с ним, посмотрел сверху вниз – изучающе, даже с каким-то ленивым любопытством. И ударил копытом – прямо между лопаток. Джейка бросило на грунт. Он старался встать, и жеребец нанес удар в голову. Удар раздробил кости черепа, проломил нос, надбровье, скулу, поставив красный отпечаток прямо в центр красивого лица. Даже боевой конь не мог бы расправиться с врагом страшнее. Жеребец наклонил голову, ухватил едва живое тело Джейка за пиджак, стащил с дорожного полотна и без видимого напряжения зашвырнул в кусты, точно набитое соломой пугало.
Гэри не понимала, что делать: она застыла перед рулем, замерла – на лице ужас, глаза широко распахнуты. Стекло со стороны водителя все еще было опущено, и когда черный пес ударил в бок «Корвета», лохматая голова просунулась прямо в салон. А за ней и две передние лапы. Пес вцепился зубами в левое плечо Гэри, разорвал рубашку от ворота до рукава, терзая упругую загорелую плоть под тканью. Из его пасти воняло.
Гэри пронзительно закричала. Ее рука нащупала рычаг коробки передач и привела «Корвет» в движение.
Убившая Джейка тварь оказалась прямо перед нами, и Гэри на хорошей скорости впечатала в нее машину, подрезала ноги, ударила в круп. Здоровенная дрянь, она весила, должно быть, полтонны, и капот смялся. Меня бросило на панель управления. Жеребца отшвырнуло вбок, он покатился, только ноги месили ночной воздух, потом встал – и двинул копытом в лобовое стекло. Гэри получила удар в грудь; ее откинуло на спинку сиденья. Ударопрочное стекло взорвалось мелкими острыми брызгами, засыпавшими весь салон изнутри.
Гэри включила задний ход и резко подала машину назад. Белый жеребец скатился с капота и тяжело упал на дорожное полотно. Быстро взгромоздился на передние ноги: задние, разбитые, беспомощно волоклись следом. Гэри выжала газ и бросила машину вперед.
Жеребцу в последний момент удалось отклониться: мы проехали так близко, что его хвост мазнул по стеклу. Я понял, что сейчас Гэри поравняется с местом, где лежит Нэнси, и переедет ее. Тело Нэн мелькнуло перед носом корвета всего на миг, а потом машину тряхнуло, и из-под капота полез черный жирный дым…
На один кошмарный миг с нами поравнялся черный пес, вывалив красный большой язык из пасти. А затем мы оставили его позади.
Я отчаянно завопил:
– Гэри! Подними стекло!
– Не могу!
Ее голос звенел от напряжения. Плечо распахано когтями – глубоко, до мышцы, футболка спереди намокла от крови. Она вела машину одной рукой.
Я потянулся через Гэри и повернул защелку окна, поднимая стекло. Колесо попало в выбоину, нас жестко подбросило, и моя макушка заехала ей в челюсть. Из глаз посыпались искры.
– Тормози! – заорал я. – Иначе слетим в кювет!
– Нельзя! Сзади!
Я обернулся и посмотрел через заднее стекло. Они гнались за нами, копыта поднимали легкое облачко белого мела: пять бледных конских силуэтов, больше всего похожих на призраки.
Гэри закрыла глаза и обвисла на сиденье, низко свесив голову. Мы почти съехали на обочину, когда что-то в автомобиле рвануло, и машина пошла по дуге. Я потянулся к рулю и намертво схватил его, – машина все равно не слушалась. Я закричал. Мой крик на минуту привел Гэри в чувство, вытащил из плена дурмана и боли. Она вывернула руль. «Корвет» вильнул так резко, что из-под задних колес со свистом полетела галька. Гэри дышала неровно, со свистом.
– Что-то не так? – тупо спросил я, словно все было так, словно это не Гэри сейчас увидела брата и лучшую подругу раздавленными насмерть, словно рядом с нами не происходило нечто невозможное, словно не было ни звериного рыка, ни ударов копыт.
– Не могу дышать, – прошептала Гэри, и я вспомнил копыто, пробившее лобовое стекло и ударившее ее в грудь. Очень похоже на сломанные ребра.
– Сейчас уже скоро дом. Мы вызовем помощь.
– Не могу дышать, – повторила Гэри. – Они сорвались с карусели. Они погнались за нами из-за того, что мы сотворили, да? Вот почему они убили Джейка. Вот почему они убили Нэнси.
От ее слов я пришел в ужас. Я знал, что это правда, знал с того момента, как увидел лошадь с обожженной мордой. В голове опять закружилась юла, стало пусто и легко. Я будто снова несся на карусели, вольный и пьяный, – слишком быстро, и вращение придавливало меня слишком сильно. Сейчас я был опасно близок к тому, чтобы вылететь с огромного вращающегося колеса мира.
– Мы почти добрались.
– Пол, – позвала Гэри, и впервые за все время нашего знакомства я увидел, что она едва сдерживает слезы. – У меня в груди что-то сломалось. Все всмятку.
– Поворот! – закричал я.
Передняя левая фара была разбита вдребезги, и несмотря на то, что я ездил этой дорогой тысячу раз, мы едва не пропустили съезд к дому. Гэри налегла на руль, и «Корвет» свернул. В облаке собственного дыма автомобиль покатился по крутому длинному склону и, шурша гравием, встал на площадке перед домом.
Это был двухэтажный белый коттедж с зелеными ставнями и широким затененным крыльцом. К двери под навесом вела одна-единственная ступенька. Мы находились всего в двух метрах от безопасного убежища, крыльцо и вход в дом – совсем рядом. Внутри они до нас не доберутся. Я был совершенно в этом уверен.
Однако едва мы встали, лошади окружили автомобиль. Они мели хвостами и толкали крупами «Корвет». Их копыта вздымали пыль, а пыль загораживала крыльцо.
Теперь, когда мы остановились, я хорошо слышал, с каким присвистом и хрипом дышит Гэри. Она уперлась лбом в колесо руля и прижала руку к грудине.
– Что нам делать? – выдохнул я.
Одна тварь ударила автомобиль так сильно, что он заходил на подвеске вверх и вниз.
– Это потому, что мы украли его деньги? – пробормотала Гэри и с трудом втянула воздух. – Или потому, что я вырезала ту надпись?
– Забудь об этом! Лучше давай думать, как пробраться мимо них и попасть в дом.
Она продолжала рассуждать, словно не слыша:
– Или это потому, что нас надо убить? С нами что-то не так, Пол? Ох. Ох, как больно.
– Может, развернуться и попытаться выехать обратно на шоссе? – Хотя я уже сомневался, что машина на такое способна.
Двинется ли «Корвет» с места? Перед выглядел так, словно он на большой скорости влетел в дерево. Капот разбился всмятку; под ним что-то непрерывно шипело.
– У меня другая идея. – Гэри посмотрела на меня из-под спутанных волос. В ярких глазах светились раскаяние и тоска. – Давай я выскочу из машины и побегу к озеру? Они бросятся за мной, а ты сумеешь попасть в дом.
– Что?! Гэри, нет! Дом – вот он, прямо здесь, рядом. Никому больше не надо умирать. Двое уже погибли. Дом прямо здесь , понимаешь? Насмотрелась чертовых триллеров. Не нужно никого никуда уводить.
– Может быть, ты им и не нужен, Пол.
Ее грудь вздымалась медленно и надсадно, намокшая кровью футболка прилипла к коже.
– Ты ведь ничего не сделал. Это мы сделали. Может быть, тебя они отпустят.
– А что сделала Нэнси? – выкрикнул я.
– Она выпила пиво, – сказала Гэри так, словно это было очевидно. – Мы забрали деньги, Нэнси их потратила, и мы все взяли то пиво – кроме тебя. Джейк украл. Я вырезала ту надпись. А что сделал ты? Ты перенес старикашку на кровать и повернул на бок, чтобы он не захлебнулся.
– У тебя в голове мутится от потери крови. Джейка и Нэн растоптали, и у тебя теперь шок. Они лошади . Они не могут хотеть отмщения .
– Разумеется, они хотят отомстить, – возразила Гэри. – Но, возможно, не тебе. Просто послушай. Не хочу с тобой спорить. Мы обязаны это сделать. Я выскочу из машины и побегу налево – при первой же возможности. К деревьям и озеру. Может быть, заманю их в воду. Лошади умеют плавать, но не думаю, что они догонят меня вплавь, а я даже с такими ранами смогу оттуда выбраться. Я выплыву. Я выскочу, а ты подожди, пока они бросятся за мной вдогонку, затем беги внутрь и зови на помощь любого копа из полиции штата.
– Нет, – произнес я. – Нет .
– Кроме того, – продолжила Гэри, и уголок ее рта приподнялся в кривой улыбке, – я могу оставить автограф еще какому-нибудь ублюдку.
Она разжала левую руку и показала нож того старика-оператора. Нож лежал на раскрытой ладони, и я видел резьбу: разбегающихся в панике лошадей.
– Нет, – повторил я.
Других слов сейчас не было. Слова меня покинули.
Я потянулся за ножом, но Гэри сжала пальцы. Я успел только положить свою руку поверх ее.
– Я всегда считала, что вся эта затея с поездкой в Нью-Йорк – полная фигня. Насчет того, что я стану актрисой, а ты писателем. Фигня полная. Я всегда думала, что это невозможно. Но если я останусь в живых, все-таки стоит попробовать.
Ее рука выскользнула из моей. До сих пор не понимаю, почему ее отпустил.
Навстречу корвету несся белый жеребец; он свирепо смотрел на нас глазами цвета дыма. Змеиный язык скользнул по его черным сморщенным деснам. Прыжок, удар. Автомобиль качнуло. Прыжок. Задние копыта целились в лобовое стекло.
Гэри произнесла почти нежно:
– Прощай.
Она выскочила из автомобиля быстрее, чем я успел повернуть голову.
Гэри удалялась от крыльца: мимо багажника автомобиля, к углу здания и к соснам. Между черными силуэтами древесных стволов я увидел озеро, слабо светящееся в темноте ночи. До среза воды было недалеко. Десятка два метров.
Лошадь передо мной повернула голову, наблюдая за Гэри, потом понеслась следом за ней. К ней присоединились еще две, но Гэри мчалась быстро.
Она уже почти поравнялась с краем леса, когда из-за невысокой живой изгороди выскочил кот. Огромный, как кугуар. Лапа размером с бейсбольную перчатку ударила Гэри, и ее крутануло на месте. Кот прыгнул сверху с глухим мявом, который почти сразу перешел в резкий визг. Мне хочется верить, что Гэри пронзила его ножом. Мне хочется верить: Гэри показала, что и у нее есть когти.
Я побежал. Не помню, как выскочил из машины. Как-то сразу оказался снаружи, и ноги несли меня мимо разрушенного носа «Корвета». Я толкнул решетку ворот, рывком распахнул ее и добрался до двери дома. Конечно, она была заперта. На ржавом гвоздике справа висел ключ. Я потянулся за ним, схватил, уронил, снова поднял. Снова и снова пытался затолкать его в замочную скважину. Мне до сих пор часто снится: вот я трясущейся рукой заталкиваю ключ в замок, спешу изо всех сил, – и тут что-то кошмарное выносится из темноты: лошадь, волк или Гэри – нижняя часть ее лица разодрана; гортань изорвана в клочья. Эй, малыш, скажи-ка правду. Ты и вправду считаешь, что я достаточно красива для киносъемок? 
По правде, я, наверное, сражался с замком меньше десяти секунд. Когда дверь открылась, я рванул внутрь так быстро, что ударился о косяк и больно ушибся. Упал на пол – воздух выбило из легких. Я стучал ладонью по половицам, я кричал, я рыдал. Я пнул захлопнувшуюся за моей спиной дверь, а потом свернулся в клубок и завыл. Меня трясло так, словно мое тело только что вынырнуло из проруби.
Мне удалось взять себя в руки только через пару минут. Я встал. На дрожащих ногах прошел вперед, к двери, и через боковое окно выглянул наружу.
С подъездной дорожки смотрели пять лошадей. Они окружили изуродованные останки «Корвета». Они изучали дом глазами цвета болотного тумана. Дальше на дороге я заметил пса. Он бродил вперед и назад: не знающее устали мускулистое средоточие ярости. Кота я не видел – чувствовал. В какой-то миг я услышал его злые вопли, доносящиеся издалека.
Я смотрел на зверей, они уставились на меня. Одна из тварей стояла к дому боком. Жеребец… какой же огромный! По его боку ползли шрамы – застарелые, словно получил он их десяток лет, а не пару часов назад, – и все-таки они были отлично видны на его белой шкуре. В конской плоти ясно проступали вырезанные шрамами слова: «Иди на хер». 
Они одновременно заржали, они все. Словно захохотали.
Я прокрался в кухню, к телефону. Гудка не было, как и связи. Линия не работала. Может, в этом виноваты те твари с «Дикой охоты», но я думаю, дело в ветре. Когда дует от пруда, линии электропередач и телефонные линии часто обрывает, поэтому-то в ту ночь я остался и без электричества, и без связи.
Я двигался от окна к окну. Лошади смотрели с дороги. Другие звери ломились в кусты, окружали дом. Я вопил и пытался их отогнать. Орал, что всех убью. Что мы не хотели, что никто из нас не хотел. Лишь последнее утверждение было правдой, как мне кажется сейчас. Никто из нас ничего не хотел.
Я рухнул на диван в гостиной, а когда проснулся – увидел ясное утро и синее небо. Каждая капелька росы сверкала под солнечными лучами, – а создания с «Дикой охоты» исчезли. Впрочем, я все равно не осмеливался выйти из дома. Думал, твари, возможно, спрятались.
Часы перевалили далеко за полдень, когда я наконец отважился дойти до дороги, сжимая в руке большой нож. Мимо, поднимая густую пыль, медленно проехала женщина на «Лендровере». Я бежал за ней, вопя и умоляя о помощи, но она лишь прибавила скорость. Могу ли я ее винить?
Через пятнадцать минут меня подобрала патрульная машина. Они ждали там, где грунтовая дорога выходит к государственному шоссе. Я провел три дня в Медицинском центре штата Мэн в Льюистоне – не потому, что страдал от серьезных ранений; меня оставили под наблюдением, и врачи говорили родителям о «серьезном параноидальном уходе от реальности».
На третий день при родителях и семейном поверенном, собравшихся у моей кровати, я признался копу по фамилии Фоллет, что мы все четверо приняли ЛСД перед самым катанием на карусели «Дикая охота». Где-то по дороге к загородному домику мы столкнулись с животным, вероятно лосем, и Гэри с Нэн, которые не пристегнулись, мгновенно погибли. Фоллет спросил, кто был за рулем, и поверенный ответил за меня, что Джейк. Я дрожащим голосом добавил, что не смог бы вести машину с механической коробкой передач – чистая правда.
Адвокат рассказал остальное… что Джейк сбросил тела в озеро и сбежал, вероятно, в Канаду, чтобы скрыться от суда и следствия и, вероятно, пожизненного заключения. Наш семейный поверенный добавил, что я тоже стал жертвой – жертвой наркотика, который принес Джейк. Все, что от меня требовалось, – кивать, соглашаться и подписать то, что меня попросили подписать. Полицейского такое вполне устраивало. Он отлично помнил Джейка – не забыл вечер в боулинге, когда Джейк вырубил его приятеля.
Полиция штата Мэн и егерская служба прочесали все дно Магги-Понд в поисках тел, однако ничего так и не обнаружили. В конце концов, водоем был проточным и имел выход в море.
Ни в какой Гарвард я, конечно, не поехал. Не мог выйти из дома. Каждый шаг за порог был для меня словно ходьба по канату на высоте десятого этажа.
Однажды вечером я выглянул из окна спальни и увидел, что с дороги за домом наблюдает лошадь. Она стояла под уличным фонарем, таращась на меня мутными глазами в бельмах; левая часть морды у нее была рябая, а кожа стянута от застарелых ожогов. Через секунду она опустила голову и медленно поцокала прочь.
Гэри думала, что я этим тварям не нужен. Конечно, это было не так. Ведь я же навел подозрения на оператора карусели. Из-за меня завелся Джейк.
Ночами я метался в кошмарах. Подскакивал каждый час, судорожно осматривался – и иногда их видел. Пара лошадей – одной ночью, кот – другой. Они не отводили от меня глаз. Они ждали.
Весной тысяча девятьсот девяносто пятого года меня госпитализировали на десять недель. Выписали психотропные препараты лития, и некоторое время лошади меня не беспокоили. Мне стало лучше. Многие месяцы я лечился у психотерапевта. Снова начал совершать прогулки за пределы дома: первый раз – от парадной двери до почтового ящика, а потом уже и по улице. В конце концов я мог без последствий уходить от дома на несколько кварталов – правда, только при свете дня. В сумерках я по-прежнему испытывал удушье.
Весной девяносто шестого года, с благословения родителей и разрешения моего психотерапевта, я улетел в Калифорнию и провел два месяца с тетушкой, заселившись в гостевую комнату ее дома. Тетушка работала кассиром в банке и была набожной, здравомыслящей и не особенно властной. Она принадлежала методистской церкви; полагаю, родители посчитали, что рядом с ней я буду в безопасности. Мама гордилась, что я решился на переезд. Отец, полагаю, просто испытывал облегчение от того, что меня удалось вышибить из дома и можно передохнуть от моих нервных приступов и паранойи.
Я получил работу в магазине поношенной одежды. Ходил на свидания. Чувствовал себя в безопасности и иногда даже испытывал покой и довольство. Почти нормальная жизнь. Я стал встречаться с женщиной старше себя, воспитательницей в детском садике, с ранней сединой и сухим мужским смехом. Однажды вечером мы сидели с ней за чаем и кофейным тортом; я потерял счет времени, и когда мы вышли, небо уже окрасилось закатным багрянцем. Пес был там. Он возник на границе парка; стоял и пялился на меня, из его открытой пасти стекала слюна. Моя подруга тоже увидела пса, сжала мою руку и спросила: «Что за чертовщина?» Я выдернул руку и нырнул обратно в кафе – с истошным криком «вызовите полицию!» и воплями, что сейчас умру.
Мне снова пришлось лечь в больницу. Три месяца в отделении, курс электрошоковой терапии. Кто-то прислал мне туда почтовую открытку с видом на пирс в Кейп-Магги и на «Дикую охоту». В письме отсутствовала записка, сама же открытка и была сообщением.
Никогда не думал, что эти создания будут преследовать меня по всей стране. Им потребовалось два месяца, чтобы меня выследить.
В самом начале нового века я поступил в Лондонский университет и перебрался в Великобританию изучать городское планирование. А после выпуска там и обосновался.
Я не написал ни единой пьесы, ни стихотворения. Мой литературный выхлоп ограничился несколькими статьями для технических журналов и был посвящен проблеме городских переносчиков заразы: голубей, крыс, енотов. Меня иногда шутливо называют «наш Живодер». Я специализируюсь на удалении малейших следов животного мира из упорядоченных, созданных из стекла и хрома мегаполисов.
Подобное прозвище не сказать чтобы вызывало романтический интерес окружающих; к тому же и мои личные монстры: панические атаки, глубокий страх темноты – держали меня практически в изоляции. Я никогда не женился. Не имел детей. У меня были приятели, да, но не друзья. Вся дружба образовывалась в пабах и там же и оставалась – и через несколько часов я убредал домой, в безопасную берлогу на четвертом этаже, за прочно запертую дверь, к своим книгам.
Тех  лошадей я здесь не видел. Рациональная часть моего сознания утверждала: как бы велика ни была их сила, им не пересечь тысячи миль океана. Тут я в безопасности – от них.
А в прошлом году меня послали на конференцию по городскому планированию, как раз в Брайтон. Днем мне предстояло выступить с докладом по японскому хрущику и его опасности для паркового хозяйства городов. Пока такси не подвезло меня к крыльцу, я и не догадывался, что отель расположен прямо напротив того знаменитого пирса, с его большой каруселью и мелодиями шарманки: ветер разносил их по всему берегу. Я читал доклад с испариной на лбу и спазмами в животе, мечтая сразу после выступления укрыться в номере. Даже здесь, в отеле, слышалась та музыка, и ее тягучими вкрадчивыми переливами был заполнен весь огромный вестибюль. Я не мог вернуться в Лондон: на следующее утро мне предстояло участвовать в пленарном заседании, – но мог сбежать из отеля хотя бы на какое-то время.
Я шел по берегу, пока пирс не остался далеко позади.
Заказал бургер и пиво; потом еще пиво, в забегаловке на пляже, – успокоить нервы. Я завис там надолго, а когда наконец зашагал вдоль берега в отель, солнце уже касалось горизонта. Я оставлял на остывшем песке следы; соленый ветер теребил шарф и волосы. Я шагал, едва не переходя на бег.
Позволил себе замедлиться и перевести дыхание, только когда в поле зрения появился отель. Кололо в боку; в легких жгло и горело.
Что-то заворочалось в воде. Что-то большое.
Я лишь на миг заметил хвост – длинный, больше двух метров. Сверкающий черный шнур, толстый, как ствол дерева. Вот на поверхности показалась голова, золотая с прозеленью, похожая на эмалированный доспех; с глазами яркими и слепыми, точно монеты, – а затем существо снова ушло под воду. Я не видел его больше двадцати лет, но узнал морского змея из «Дикой охоты» с первого взгляда, в один миг.
Они никогда не оставят меня в покое.
Я вернулся в номер; в туалете меня вырвало бургером и пивом, а потом всю ночь знобило и заливало холодным потом. Я не спал. Не мог. Стоило закрыть глаза, как комната начинала вращаться, словно набирающая разбег карусель. Круг за кругом, а потом еще… круг за кругом… на брайтонском пирсе играет музыка, срываются в галоп золотые всадники, шарманка выдает бешеный фокстрот, визжат дети – а от смеха или от ужаса, я вам сказать не могу.
Теперь для меня это уже неважно.

Станция Вулвертон

Сондерс увидел первого волка, когда поезд втягивался на станцию Вулвертон.
Он поднял взгляд от «Файнэншл таймс», и вот, пожалуйста: на платформе обнаружился волк шести футов высотой, в кепке, пристроенной между щетинистыми седыми ушами. Волчара в строгом плаще стоял на задних лапах и в одной передней лапе держал портфель. Пушистый хвост – предусмотрительно выпущенный наружу через прорезь в брюках – нетерпеливо хлестал по бокам. Поезд еще двигался, и миг спустя волк скрылся из виду.
Сондерс издал короткий беззвучный смешок и сделал самое разумное – вернулся к газете. Подумаешь – волк на железнодорожной платформе ожидает поезда. На следующей станции, возможно, появится дьявол. Очень даже вероятно. Чертовы демонстранты торчат на всех станциях от Лондона до Ливерпуля и устраивают костюмированные шествия – надеются попасть в новости.
Они толпились перед входом в его лондонский отель – слипшаяся кучка придурковатых детишек; они маршировали по тротуарам и вылезали на проезжую часть. Управляющий предлагал солидному гостю номер с окнами во двор, хотел избавить от такого зрелища; однако Сондерс выбрал тот, окна которого выходили непосредственно на театр событий. Все интереснее, чем британское телевидение. «Волков», правда, он среди активистов не заметил, зато там имелся парень на ходулях в костюме Дяди Сэма: из застежки штанов свисал метровый резиновый член. Лицо у Дяди Сэма было злым и гадким, а пенис – розовеньким, чистым, бодро подпрыгивающим при движении. Персонаж стискивал двумя руками плакат:

ДЯДЯ СЭМ НАССАЛ В ЧАШКУ,
А МЫ, АНГЛИЧАНЕ, ДОЛЖНЫ ПИТЬ.
НЕТ «ДЖИМИ-КОФЕ»!
НЕТ ДЕТСКОМУ РАБСТВУ!

Вот тут Сондерс засмеялся: ему страшно нравилось, как их мотает между праведным гневом и дебилизмом. «Нет детскому рабству!»? А как же тогда знаменитая британская система образования?
Остальные протестующие – компания возомнивших о себе невесть что модников – тоже несли плакаты собственного производства. Не такие забавные. На фотографиях рядом с кофейными деревьями застыли босые и полураздетые черные детишки: они тускло смотрели в объектив, на глазах слезы, словно дети только что отведали кнута надсмотрщика. Сондерсу уже попадались эти кадры, попадались слишком часто, чтобы вызвать настоящий гнев, разве что раздражение – даже если плакаты увековечивали наглую ложь. «Джими-кофе» не использовал на кофейных плантациях детский труд – ни сейчас, ни раньше. На перерабатывающих фабриках – да, есть такое дело, но не на плантациях. И на этих фабриках куда лучше с гигиеной, чем в тех жалких лачугах, куда дети возвращаются с работы домой.
Ненавидеть демонстрантов у Сондерса не выходило: ни пылких страстных прихиппованных девиц с Че Геварой на обдерганных футболках и с голым пузом под портретом товарища команданте; ни стильно неопрятных юношей в сандалиях. Сейчас они все протестуют, а через три года те же девчонки покатят детские коляски, и полчасика в «Джими-кофе», чтобы быстренько пересечься с подружками, у которых такие же коляски, и немножко посплетничать, будет для них отдушиной посреди суматошного дня.
А нынешние юнцы, замызганные, неухоженные, сбреют бородки и активно займутся поисками вакансий руководителей среднего звена. Они каждое утро станут забегать в «Джими-кофе» по дороге на работу, заказывать двойной эспрессо, без которого не пережить долгий нудный день (каждый последующий – еще скучнее, чем предыдущий). И если подросшие мальчики позволят себе задуматься о времени, когда выходили с плакатами, протестуя против появления «Джими-кофе» на британских берегах, это вызовет у них недоуменную краску стыда за свой собственный неуместный и бессмысленный идеализм.
Вчерашним вечером под окнами отеля толклось едва ли больше десятка человек; чуть побольше – пара десятков – несли вахту перед главной точкой на Ковент-Гарден, где утром ожидалась грандиозная церемония открытия. Небогато. Большинство прохожих вообще их не замечали. Те же немногие, кто обращал внимание, сразу натыкались взглядом на розовый резиновый член Дяди Сэма, судорожно подергивающийся, как отвратительный мясистый маятник напольных часов (или половых?). Только это и задержится в памяти – Дядя Сэм и его украшение. Сондерс сомневался, что пресса уделит много места демонстрантам и их чаяниям: разве что расщедрится на крошечную заметку в бизнес-разделе «Таймс». Возможно, в заметке появится что-нибудь сказанное кем-нибудь про кофейный бизнес Джими: бизнес, которому сам Сондерс немало помог развиться.
Собственно, фирма Джими вела свой бизнес очень просто: они искали очередную семейную кофейню с хорошей репутацией и открывали напротив свое заведение. Кофейни Джими могли работать в убыток месяцами – даже годами, при необходимости, – столько, сколько нужно, чтобы выдавить конкурента из бизнеса и переманить его клиентов. Остальные считали это беспределом, почти нарушением закона – даром что в семейных кофейнях обычно подавали вместо кофе водянистую бурду в крошечных чашечках и не трудились поддерживать в уборной чистоту.
Что до детского труда, протестующие его осуждали, однако вполне были готовы примириться с тем, что эти дети голодают, потому что не имеют никакой работы вообще.
Сондерс не мог ненавидеть демонстрантов – слишком хорошо понимал образ их мыслей. Когда-то он и сам участвовал в протестах, курил траву, срывал одежду на рок-концертах и даже совершил вояж в Индию. Он уехал за границу в поисках трансцендентного – за мантрами, за смыслом, – и черт его знает, как бы сложилось, не найди он желаемое. Три недели он провел в горном монастыре в Кашмире – там сладкий воздух благоухает бамбуком и терпким цветом апельсиновых рощ. Юный Сондерс гулял босиком по древним камням, медитировал под монотонный звон поющей чаши и распевал гимны с остальными болванами, которые там собрались. Он отдавал этому всего себя, желая познать чистоту и постичь истинную любовь; он даже отринул привычную пищу и перешел на местную еду: ежедневную горстку мучнистого риса – со вкусом отсыревшего школьного мела – и тарелку какой-то дряни, похожей на розги под соусом карри. А затем наступил день, и Сондерс наконец обрел мудрость, которой так чаял.
Его звали Джон Тернер, тощий парень из Колорадо с волосами цвета воронова крыла. Это он показал Сондерсу путь к высшей цели. Никто не молился дольше или неистовее Джона; он выдерживал все медитации с наставником, когда требовалось обнажиться до пояса и неподвижно сидеть долгие часы. Джон сидел, и сквозь болезненно бледную кожу проступали ребра. Считалось, что нужно сосредоточиться на чем-то прекрасном, на чем-то, что наполняет счастьем. Сондерс пытался представить лепестки лотоса, водопады, океан, свою подружку из Сан-Диего голышом… Тщетно. Джон явно нащупал верный путь: его длинное, лошадиное лицо воодушевленно сияло. Даже пот его пах чистотой и счастьем. В конце концов, к исходу третьей недели, Сондерс спросил Джона, какой образ витает перед его мысленным взором.
– Ну, – произнес Тернер, – нам же велели сосредоточиться на чем-то замечательном? Вот я и представляю королевский, мать его, гамбургер… такой, знаешь, с сыром. И как я впиваюсь в него зубами… М-м-м. Как только окажусь дома, немедленно закажу. Еще пара дней такой диеты… все эти ветки с перцем… Думаю, у меня пакет из «Макдоналдса» прямо тут материализуется.
Сондерс отправился в Индию, неся в сердце любовь к блондиночке по имени Дини, к «Белому альбому» группы «Битлз» и к индийской марихуане. К тому моменту, когда он вернулся к себе в Сан-Диего, Дини вышла замуж за фармацевта, Пол Маккартни уехал в тур со своей личной группой, а Сондерс докурил последний косяк и разработал план. Ну, может, не план, а так, понимание. Реальность чуточку развернулась и показала некоторые из своих сумрачных уголков. И то, что в них водится. Сондерс открыл для себя универсумы – например, всемирное тяготение или двойственную природу света. Не суть важно, куда вы направляетесь; не суть важно, какие древние здесь обычаи, величественное прошлое или великолепный ландшафт, – в любой точке пространственно-временного континуума найдется местечко для гамбургера-другого. Созерцание лотоса способно привести в Нирвану, – но это слишком длинный путь, и стоит вам отдалиться от старта на пару миль, как вам сразу хочется обнаружить придорожную закусочную. Что вполне естественно.
Через три года после возвращения из Кашмира Сондерс уже приобрел франшизу на пять «Бургер Кингов», и высокое начальство желало знать, как это его рестораны получают на шестьдесят пять процентов прибыли выше, чем в среднем по стране. (А трюк был очень прост: открывать точки рядом со скейт-парками, пляжами, универмагами, и чтобы окна нараспашку – пусть запах жареного мяса разносится во все стороны, заставляя всех исходить слюной). Еще через тринадцать лет Сондерс и сам стал высоким начальством, обучая представителей «Данкин Донатс», как им обогнать «Старбакс». (А очень просто: публике надо показать конкурентов снобами и задаваками-чужаками, а себя – отличными парнями, своими в доску. И Боливар не вынесет двоих.)
Когда «Джими-кофе» предложил ему семизначное жалованье за помощь в реструктуризации и за превращение в международную франшизу, Сондерс раздумывал меньше суток. Ему особенно пришлась по вкусу идея вывести «Джими» на мировой рынок: она давала самому Сондерсу возможность путешествовать – за прошедшие после Индии годы он едва ли вообще покидал Соединенные Штаты. Может быть, удастся даже открыть заведение «Джими» в Кашмире, прямо через дорогу от его старого монастыря. Взыскатели мудрости наверняка оценят вегетарианское меню, а ванильный капучино сделает рассветные песнопения куда более лакомыми. Если речь заходит о точке внутреннего покоя, то глубокое умиротворение и дзен в подметки не годятся запаху хорошего кофе. Среднестатистический американский буддист может обойтись без ежедневных занятий йогой, но отнимите у него кофе – и через мгновение вы получите дикого зверя.
Сондерс перевернул газетную страницу и снова покосился на платформу.
Поезд несколько раз дернулся и наконец встал. Сондерсу отсюда больше не было видно шутника в костюме волка, состав проехал дальше по перрону. Сондерс занимал кресло в вагоне первого класса – самом первом после локомотива – и видел только краешек платформы. Между двумя каменными столбами висел металлический знак: «Станция Вулвертон». Хорошо, что у большинства протестующих едва хватало денег на ватман, скотч и фломастеры для плакатов; последнее, чего желал бы Сондерс, – это разделить вагон первого класса – сейчас пустой – с каким-нибудь щенком, переодетым в злого волка.
Впрочем, нет, подумал Сондерс. Плевать. Пускай, пускай приходит прямо сюда и садится рядом. Пусть сидит здесь в своем костюме с дыркой на заднице и морочит мне голову насчет бедных чернокожих детишек, страдающих под знойным африканским солнцем на кофейной плантации. А я ему заявлю, что мы не нанимаем детей на сбор и что «Джими-кофе» ежегодно предлагает полную оплату образования десятерым детишкам из стран третьего мира. И затем спрошу, сколько таких стипендий учредил в прошлом году его любимый замечательный «местный производитель» и где он покупал сырье для своего паршивого кофе? Небось молча закупались у самоанских работорговцев и не отсвечивали. Да, и еще поинтересуюсь, когда все эти активисты предполагают выходить с пикетами против них.
В годы своей работы на «Бургер Кинг» он заработал прозвище «Дровосек» – ведь когда возникала необходимость выполнить неприятную работенку, Сондерс никогда не брезговал рубить по живому. Он не сколотил себе особого состояния; самой крупной его собственностью был дом на двадцать акров в Нью-Лондоне, штат Коннектикут, и еще один, на тропическом островке, да яхта, которая перемещала владельца между двумя названными пунктами, позволяя сохранять разумный баланс. Однажды он уволил женщину на девятом месяце беременности, жену близкого друга, объявив об этом эсэмэской в два слова: «Пошла вон!» Он закрыл изрядно перерабатывающих фабрик, выкинув за ворота несколько сот рабочих; он стоически перенес, когда краснолицая трясущаяся старуха назвала его на идише «бессердечным членососом»: ведь ее небольшая сеть кошерных кофеен не выдержала конкуренции с «Джими-кофе». Собственно, именно для того «Джими» его и нанял: ему требовался дровосек – а самый острый топор в лесу принадлежал ему, Сондерсу. В двадцать лет Сондерс был горячим сторонником любви и мира, и ему нравилось думать, что остался таковым до сих пор, но с годами он все-таки распробовал соленый, ржавый вкус крови. И теперь без него не мог. Равно как и без кофе.
Поезд долгое время стоял: достаточно долго, чтобы Сондерс отложил газету и снова выглянул из окна. Первый раз после отправления поезда с Юстонского вокзала он разозлился на самого себя. Почему, черт возьми, он не арендовал автомобиль? Ехать поездом – импульсивное, сентиментальное решение. Он не был в Англии со времен учебы в колледже. Тогда он провел в Великобритании две недели – на первом этапе кругосветного путешествия, которое в конце концов привело его в ту разваливающуюся груду камней в обдуваемых ветрами горах Кашмира. Он приехал в Англию, потому что здесь были «Битлз»: ведь если бы не они, то подростком он вполне мог свести счеты с жизнью – в те кошмарные дни, когда отец бросил маму. Сондерс прибыл в Лондон, мечтая ощутить  «Битлз» так или иначе; его не отпускало желание прикоснуться к кирпичам знаменитого ливерпульского клуба «Пещера», как если бы музыка, которую они когда-то там исполняли, все еще отдавалась бы в теплой красной глине клуба. Сондерс направился на вокзал, протолкался в вагон уходящего на север поезда и несколько часов провел на ногах в жаре и духоте, почти прижатый к девушке из Эдинбурга с каштановыми волосами и в голубых джинсах. Они познакомились уже в вагоне и пока доехали до Ливерпуля, юный Сондерс почти потерял от нее голову. Вероятно, это было счастливейшим воспоминанием в его жизни, – и именно поэтому он так хотел ехать сейчас поездом.
Сондерс старался не вспоминать, что произошло после  того, как он вышел на перрон. Они с девушкой из Эдинбурга попрощались, договорившись вечером встретиться в «Пещере». Сондерс зашел в местный семейный ресторанчик – съесть тарелку рыбы с картошкой, – однако рыба оказалась жирной и прогорклой, и он провел весь вечер и ночь в испарине и ознобе, валяясь на койке в хостеле и будучи не в силах встать. В последующие дни живот продолжало крутить, как если бы Сондерс залпом выпил чашку особенно горького кофе, и он не рисковал отойти далеко от унитаза. Его не отпускало мрачное ощущение, что организм теряет не только нечистоты, но и нечто важное. Когда наконец через несколько дней он добрался до «Пещеры», девушки из Эдинбурга там, разумеется, не было и местная группа наяривала что-то дурацкое в стиле диско. Бранч в «Джими-кофе», открывшемся тогда и в Ливерпуле, не то чтобы исправил ущерб, нанесенный здоровью порченой рыбой из семейного заведения, но послужил некоторым утешением.
Платформа была залита флуоресцентным светом – за ее пределами ничего не различишь. Сколько они уже здесь стоят? Такое впечатление, что целую вечность. Хотя нельзя сказать, что поезд просто стоял. Пол под ногами у Сондерса ходил ходуном, словно в следующий вагон затаскивали что-то невероятно тяжелое. Издалека слышался пронзительный мужской голос – надрывный, постепенно затихающий, странно истерический. «Прекратите! – вопил он. – Что вы… Прекратите немедленно!» Сондерс почему-то представил двух грузчиков и огромный саквояж, и как на них орет проводник – вполне понятно, это же не товарный поезд. Вот вскрикнула женщина – засмеялась? – громко, истошно… потом ее голос затих. Сондерс уже почти совсем решил встать и пройти по вагону: надо же посмотреть, что там происходит, – но тут поезд дернулся, что-то громко хлопнуло, и фонари стали уходить назад.
В тот же момент Сондерс услышал, как за его спиной открылась дверь в вагон первого класса. Раздался стальной щелчок.
Ну вот , с некоторым даже мрачным удовольствием подумал он, дождался . Этот… демонстрант.
Сондерс не оглянулся, чтобы убедиться в собственной правоте. Некоторое время спустя он все-таки покосился через проход и увидел в оконном стекле тусклое расплывчатое отражение: высокий парень с острыми ушами немецкой овчарки. Сондерс отвел взгляд и снова уткнулся в газету, делая вид, что увлечен чтением. Если кто-то вырядился подобным образом, он просто мечтает, чтобы его заметили, и надеется на реакцию. Сондерс не имел желания этому потакать.
Новый пассажир первого класса шел по проходу, часто и напряженно дыша – ничего странного, если у тебя на лице резиновая маска. В последний момент до Сондерса дошло: зря он занял место не в проходе, а у окна. Сиденье слева осталось пустым – своего рода приглашение. Он подумал, не пересесть ли к проходу. Однако нет, сейчас слишком поздно, и демонстрант сочтет это подтверждением испуга. Перебьется. И Сондерс не двинулся с места.
И, естественно, демонстрант занял пустое кресло рядом, усевшись с тяжелым выдохом удовлетворения. Сондерс велел себе не смотреть, но все же боковым зрением замечал кое-какие подробности: маску волка, закрывавшую всю голову, меховые перчатки и пушистый хвост, который явно управлялся скрытой проволокой, настолько естественно он сдвинулся набок, когда новый попутчик сел. Сондерс едва заметно выдохнул через стиснутые зубы и поймал себя на том, что ухмыляется. Так он реагировал, когда предстояла схватка, – и знал это за собой. Первая жена утверждала, что он похож на Джека Николсона с топором – в том фильме ужасов. Она тоже звала Сондерса Дровосеком – поначалу робко и нежно, потом со злобой и презрением.
Новый пассажир повозился, устраиваясь удобнее, и волосатая перчатка мазнула руку Сондерса. Этого простого прикосновения хватило, чтобы Сондерс впал в привычное бешенство. Он отогнул уголок газеты и уже открыл рот: сказать чертову клоуну, чтобы держал свои грабли подальше, – как вдруг дыхание у него перехватило. Легкие сжались. Он смотрел. Он смотрел изо всех сил и не мог найти смысла в том, на что смотрит. Он изо всех сил заставлял себя увидеть того самого демонстранта в резиновой маске волка и темном плаще. Он настойчиво уверял  себя, что видит именно это, и несколько отчаянных секунд пытался соотнести ожидаемое и совершенно невозможную реальность, которая била в глаза. Однако никакого демонстранта здесь не было. Больше всего на свете Сондерс желал, чтобы это оказался демонстрант.
В кресле рядом с ним сидел волк.
А если и нет, то сидящее в соседнем кресле существо куда больше походило на волка, нежели на человека. Почти человеческое тело с выпуклой грудной клеткой, снизу резко обрубленной и переходящей в узкую талию и потом впалый живот. Однако вместо рук у существа были лапы, поросшие серой шерстью. В лапах оно держало экземпляр «Файнэншл таймс», и когда переворачивало страницу, по бумаге громко скребли желтые изогнутые когти. Длинная поджарая морда заканчивалась черным мокрым носом. Волк практически уткнулся этим носом в газету. Над нижней губой вылезли потемневшие клыки. Уши – чуткие, покрытые шерстью – гордо торчали вверх; между ними ютилась кепка. Одно из этих ушей вытянулось в сторону Сондерса, словно спутниковая тарелка, вращающаяся в поисках сигнала.
Сондерс вцепился в свою газету. Это единственное, что пришло ему в голову.
Волка по-прежнему загораживала бумага, однако он склонился к соседу и произнес рокочущим басом:
– Надеюсь, обед будут развозить. Я бы не отказался от куска-другого мяса. Хотя, конечно, на этом маршруте они требуют сумасшедшие деньги за тарелку дрянного собачьего корма. Не моргнув глазом.
У него было такое же зловонное дыхание, как у пса. Сондерс весь облился потом, жарким, странным, отвратительным потом, совсем непохожим на ту легкую испарину, которая выступала на коже после занятий на беговом тренажере. Этот пот был желтым, химическим, едким, – он обжег даже брови, он стекал по бокам.
Волчья морда собралась складками; зверь сморщил черные губы и показал два ряда кинжально изогнутых зубов. Зевнул, и неожиданно яркий красный язык вывалился из пасти, – и если до сих пор у Сондерса еще и оставались какие-либо сомнения, то сейчас их не осталось – совсем. В следующий момент он удержал самообладание, выиграв отчаянную, тяжкую борьбу. Нельзя показывать ни малейших признаков страха! Это как с желанием чихнуть. Иногда получается удержаться, иногда нет. Сондерс удержался.
– Вы американец? – спросил волк.
Не отвечай! Не говори с ним!
Сондерс даже не узнал свой собственный внутренний голос, – так панически, так пронзительно тот звучал. И все-таки он ответил, и голос его не выдал, он был таким же ровным и суховатым. Он даже услышал собственный смешок.
– Да. Точно. Простите, можно вас побеспокоить? Мне надо в уборную.
Говоря это, он уже наполовину привстал. Напротив их с волком кресел располагался заляпанный пластиковый столик, и места, чтобы просто встать и выйти, не было.
– Разумеется, – сказал волк.
Точнее, он сказал «р-разумеется», с некоторым даже ливерпульским акцентом, как-то машинально отметил Сондерс. Болельщики Ливерпуля, «красные». Они называют себя «красные». Почему он раньше не вспоминал Красную Шапочку? И ее бабушку, которую сожрал дикий волк?
Бизнесволк изогнулся и пропустил Сондерса.
Сондерс протиснулся мимо него к проходу, оставив на сиденье портфель и восьмисотдолларовое пальто. Он хотел избежать всяческого контакта с существом, что, конечно, оказалось невозможно, и они таки задели друг друга коленями. И всем, что ниже.
Реакция Сондерса совершенно от него не зависела. На уроке биологии в шестом классе они проводили эксперимент на внутренностях мертвой лягушки, касаясь нервов пинцетом и наблюдая, как дергается лапа. Вот и сейчас словно сталь надавила прямо на нервные окончания. Страшно. Сондерс совладал с голосом, но не с телом. Он не сомневался, что сейчас его собственная атавистическая реакция наложится на чужую, и волк в деловом костюме ощутит волну страха, дернется Сондерсу навстречу, сграбастает когтями за пояс, нанесет удар… вот оскаленная морда вгрызается в незащищенный живот, выедая нутро будто из хеллоуинской тыквы.
Однако волк в деловом костюме лишь низко рыкнул и еще больше изогнулся, чтобы выпустить Сондерса.
Сондерс выпал в проход. Повернул влево и пошел – пошел, не побежал! – по вагону назад. Первая часть плана заключалась в поиске людей. А вторая – вторую он пока не разработал. Он смотрел прямо перед собой и следил за дыханием, в точности как его учили в Кашмире – как давно это было, сколько всего он испытал с тех пор! Медленный вдох сквозь полуоткрытые губы. Резкий выдох через ноздри. Он четко сказал себе: позволить, чтобы в английском поезде меня сожрал какой-то волк? Ни за что! Подражая музыкантам из «Битлз», Сондерс отправился в Индию юнцом – за мудростью и мантрами – и вернулся несолоно хлебавши. Однако на подсознательном уровне он не переставал надеяться, что когда-нибудь обретет хотя бы одну формулу существования: формулу, что позволит собрать силу, снискать надежду и ясность в понимании вещей. Сейчас, в шестьдесят один, он наконец нашел заклинание, с которым жизнь обретала смысл. Позволить, чтобы в английском поезде меня сожрал какой-то волк? Ни за что!
Вдох… выдох… с каждым шагом межвагонная дверь приближалась. Всего восемь шагов – и вот он уже нажимает кнопку. Загорелась зеленая лампочка, и перегородка скользнула вбок.
Стоя на пороге, Сондерс заглянул в следующий вагон. И увидел кровь. Красный смазанный отпечаток ладони в центре окна – и грязно-бурый потек по пластмассе. Еще красные мазки тут и там – словно на полотнах абстракциониста; они вели от окна прямо через проход. Много крови. Кровь даже на потолке.
Сондерс заметил сперва кровь, а волков – уже потом. Их было четыре особи, они сидели по двое.
Одна пара – справа, у заднего конца вагона. Волк, сидящий у прохода, был одет в черный спортивный костюм с синими полосами – в честь какой-то команды. Возможно, «Манчестер Юнайтед», подумал Сондерс. Второй, у окна, нацепил поношенную белую футболку с рекламой альбома Wolfgang Amadeus Phoenix . Волки передавали друг другу салфетку, на которой лежало что-то круглое и коричневое. Шоколадный пончик, решил Сондерс, – он страшно желал, чтобы это был именно шоколадный пончик.
Вторая пара сидела по левую руку и гораздо ближе к нему, всего в двух-трех метрах. Тоже бизнесволки, хотя одетые не так изысканно, как седой волк в вагоне первого класса: в мешковатые, плохо отглаженные черные костюмы и одинаковые красные галстуки. Один посматривал в газету, но не «Файнэншл таймс», а «Дейли мейл». Его крупные черные мохнатые лапы оставляли на дешевой бумаге красные отпечатки. Мех вокруг пасти весь в красных пятнах – морда была измазана в крови практически по глаза.
– Слышь? Пишут, Кейт Уинслет порвала с чуваком, который снял «Красоту по-американски», – произнес волк с газетой.
– А что ты так на меня зыришь, – ответил второй. – Я тут ни при чем.
И они оба затявкали – весело, игриво, с подвизгиваниями, как щенки.
В вагоне имелся еще один пассажир: женщина, человеческая женщина, не волчица. Она неуклюже раскинулась поперек сиденья, бесстыдно выставив в проход правую ногу. Черный чулок на ней, насколько Сондерс мог разглядеть, был очень сильно изорван. Нога стройная, привлекательная – нога молодой девушки. Сондерс не видел лица – да и не хотел. С ноги слетела туфелька и валялась теперь в куче потрохов посреди прохода. Он заметил груду кишок в последний момент: поблескивающую кучку жирных белых завитков, слегка кровящих. Один такой длинный завиток уходил к телу и нырял в живот. Туфелька смотрелась надгробием на могиле; черной свечкой на чудовищном именинном торте. Сондерс вспомнил, как долго они стояли на станции Вулвертон и как задний вагон сотрясало, словно в него грузили что-то тяжелое – или отчаянно сопротивляющееся? Вспомнил надрывный вскрик женщины и как мужчина умолял: «Не надо!» А он услышал только то, что хотел услышать. Возможно, именно так в жизни всегда и бывает.
Бизнесволки его не заметили – в отличие от двух других. Тот, что в белой футболке, толкнул локтем любителя «Манчестер Юнайтед»; они значительно переглянулись и подняли морды, словно нюхая воздух.
Вольфганг Амадей окликнул:
– Эй! Эй, мужик! Пришел потолковать с нижним классом? Давай сюда!
Манчестер Юнайтед отрывисто фыркнул от смеха. Он только что отправил в рот «шоколадный пончик» из белой салфетки, набив пасть. Только не салфетка это была, и не пончик. Сондерс велел себе: прекрати себя обманывать. Смотри и слушай, от этого зависит твоя жизнь. Не пончик и не салфетка. На окровавленном носовом платке лежал кусок печени. Дамский носовой платок, отделанный по краю кружавчиками.
Сондерс застыл на пороге, все еще со стороны вагона первого класса, не в состоянии сдвинуться с места. Словно заключенный в спасительную пентаграмму чародей. Он замер внутри, а снаружи беснуются демоны. И от смерти отделяет только эфемерная граница. Он забыл, что надо дышать правильно – он вообще забыл дышать. Легкие скрутило спазмом; они не хотели больше пропускать воздух. Интересно, заторможенно подумал Сондерс, можно ли задохнуться от ужаса и неспособности дышать?
Дверь между вагонами начала закрываться. Перед самым щелчком волк в костюме с «Манчестер Юнайтед» задрал морду к потолку и издевательски завыл.
Сондерс отошел от двери. Он похоронил родителей и сестру – та умерла неожиданно, в двадцать девять, от менингита; он побывал на похоронах десятка акционеров; однажды он наблюдал, как человек падает с сердечным приступом во время хоккейного матча. Но ему никогда не приходилось видеть вываленные на пол кишки и изрисованный кровью железнодорожный вагон. Однако сейчас он не испытал тошноты, не издал ни единого звука, не бросил лишнего взгляда. У него только ослабели руки, заледенели пальцы и в ушах раздался звон. И очень хотелось присесть.
Дверь в туалет была слева. Сондерс уставился на нее пустым взглядом и бездумно нажал кнопку. Дверь открылась; в лицо ударил страшный, перебивающий дыхание смрад. Последний посетитель не удосужился за собой смыть. Мусорная урна рядом с умывальником была переполнена, и туалетная бумага – сырая, грязная – валялась на полу. Сондерс всерьез подумал зайти внутрь и запереться. И не сдвинулся с места, – а когда дверь закрылась сама по себе, он по-прежнему стоял в проходе вагона первого класса.
Тесный туалет мог стать гробом – к тому же предельно вонючим. Зайди Сондерс туда, он никогда не выбрался бы наружу, так бы и умер там. Быть разорванным волками, сидя в уборной и взывая о помощи, – нет уж. Ужасный, одинокий, убогий конец – конец не только жизни, но и достоинства. Сондерс не мог рационально объяснить свою уверенность в том, что они заберутся внутрь при запертой двери, – он просто знал, знал это так же, как дату рождения или номер своего телефона.
Телефон. Можно же позвонить, сообщить, что он попал в беду. Угу. «Спасите, я в поезде с вервольфом». Холодная, окоченевшая рука нырнула в карман брюк, уже зная, что телефона там нет. И не было. Его телефон остался в кармане восьмисотдолларового пальто – пальто для лондонских туманов. Теперь, здесь, все оценивалось иначе, и все мелочи приобретали особенное значение. Телефон тоже канул в лондонский туман. Чтобы добраться до него, требовалось вернуться на свое место, протиснуться мимо бизнесволка, – что еще маловероятнее, чем обрести укрытие в туалете.
В карманах не имелось ничего, что сейчас могло бы ему помочь: несколько двадцатифунтовых банкнот, билет, карта железнодорожного маршрута. Дровосек оказался в лесной чаще без своего топора, даже без швейцарского армейского складного ножа – хотя что бы он с ним делал? Сондерс представил картину: вот волк в кепи набрасывается на него со спины, валит наземь; вот к лицу приближается волчья морда, и он ощущает зловонное дыхание. Представил – и содрогнулся. И что, бороться за жизнь, суматошно размахивая жалким перочинным ножиком? В горле зародился смех, и Сондерс затолкал его назад, осознавая, что это не веселье, а самая настоящая истерика. Пустые карманы, пустота в голове. Нет. Подождите. Карта. Он торопливо вытащил из кармана карту и развернул ее. Перед глазами расплывалось, он ничего не видел. Пришлось сделать усилие, – при всех своих недостатках Сондерс всегда умел взять себя в руки. Он нашел Ливерпульскую ветку и повел по ней пальцем на север от Лондона, выискивая следующую после Вулвертона остановку. И неважно, сколько до нее осталось.
Вулвертон располагался в двух третях пути от Лондона. Однако на карте значился не Вулвертон, а Вулферхэмптон. Сондерс быстро моргнул, пытаясь прояснить зрение. Возможно, на станции он просто неправильно прочитал дорожный указатель, и там так и значилось – Вулферхэмптон. Как бы то ни было, следующая остановка Фоксбиф. Что же получается, на станции будут ждать лисы? Сондерс почувствовал, что к горлу опять подступает истерический смех – как желчь, – и заставил себя сглотнуть. Смех сейчас так же смертельно опасен, как визг.
Ему пришлось уговаривать себя: в Фоксбифе непременно будут люди, и если он сумеет выбраться из поезда, то появится шанс на спасение. На карте Фоксбиф был в ногте от Вулвертона. Поезд наверняка уже у цели, у него скорость за сотню, и за прошедшие пятнадцать минут он должен покрыть почти все расстояние.
«Себе-то не ври. Какие пятнадцать, всего три минуты в лучшем случае, – произнес мягкий вкрадчивый голос в его голове. – Прошло всего три минуты, – и до Фоксбифа еще полчаса езды. Ко времени остановки твое тело уже остынет».
Сондерс снова развернул карту и бездумно уставился на линию маршрута. И внезапно осознал, что поравнялся с изучающим «Файнэншл таймс» волком. Сердце снова пронзила игла – ледяная и раскаленная одновременно. Такой иглой к подушечке прикрепляют экспонат коллекции: Сондерс, человек. Игла вонзилась глубоко. Ты еще слишком молод для остановки сердца, старина, подумал он… еще одна бесполезная мысль.
Сондерс сделал вид, что углубился в изучение карты и не заметил нужное место; он прошел до следующего ряда, надеясь там и устроиться. Потоптался, изобразил рассеянность и занял место по другую сторону прохода. Он не верил, что его представление одурачило волка с «Файнэншл таймс»: тот насмешливо хмыкнул, явно позабавленный спектаклем. Сондерс понимал, что игра его бездарна, и все же продолжал делать вид, что страшно увлечен исследованием карты: это создавало хоть какую-то иллюзию безопасности.
– Вы нашли туалет? – спросил бизнесволк.
– Занято, – ответил Сондерс.
– Хорошо, – сказал волк. – Хор-рошо. А вы американец.
– Поняли по акценту?
– Нет. По запаху. И да, нюанс есть у каждого, точно. У англичан, у американцев. Южане пахнут по-своему, калифорнийские спортсмены по-своему, жители Нью-Йорка по-своему. – Последнюю фразу волк попытался произнести с акцентом уроженца Квинса. – И все равно: вы все пахнете одинаково.
Сондерс сидел не двигаясь и смотрел прямо перед собой; пульс бешено стучал. В английском поезде меня сожрет волк, подумал он, – а потом осознал, что за последние несколько минут его мантра превратилась из отрицания в утверждение. Что себя-то обманывать? Он сложил карту и сунул ее в карман.
– И как мы пахнем? – спросил Сондерс.
– Как чизбургеры, – ответил волк и опять издал лающий смешок. – И как приглашение к столу.
В английском поезде меня сейчас сожрет волк, снова подумал он, и на мгновение эта мысль показалась ему не такой уж отвратительной. Плохо, конечно, но еще хуже было бы сидеть здесь и слушать насмешки и издевки, поджимая от страха хвост. А потом тебя все равно съедят.
– Пошел к черту, – сказал Сондерс, – мы пахнем деньгами. Уж куда лучше, чем запах мокрой псины.
Его голос только чуть-чуть дрогнул.
Он не осмелился повернуть голову и прямо посмотреть на волка, однако покосился краешком глаза. В его сторону развернулось пушистое, стоящее торчком ухо.
Едущий в первом классе бизнесволк рассмеялся – издал еще один грубый вуф-вуф. 
– Не обращайте внимания. В последние пару месяцев мой портфель акций лихорадит. Слишком много американских облигаций, понимаете? И я злюсь – и на себя, и, главное, на вас. Удручает, знаете ли, что я чересчур всем этим увлекся – как и все в этой прогнившей стране.
– Чем «всем этим»? – спросил Сондерс.
Часть его рассудка заходилась истошным криком: «Заткни пасть, придурок! Что ты творишь, какого хрена разговариваешь с этим ?»
Вот только…
Вот только поезд притормаживал. Сондерс сомневался, что в обычной ситуации он бы вообще это заметил, однако сейчас его внимание обострилось до предела. Так бывает, когда счет твоей жизни идет на секунды: ты чувствуешь собственное дыхание, температуру и вес воздуха, касающегося кожи; слышишь, как капельки дождя садятся на стекло. Поезд дергался, замедлялся, снова делал рывок. За окнами размывалась ночь; по окну стекали капли… Вот он, шанс доехать до Фоксбифа, или что там далее по маршруту. Пока бизнесволк с ним разговаривает, он не нападет.
– Да американской сказкой, – ответил волк. – Ну знаете ведь? Что мы все одной крови. Что мы такие же, как вы. Что мы все желаем  быть такими, как вы. Что стоит вашей американской феечке просыпать пыльцу над нашими достойными сочувствия странами – и вуаля! «Макдоналдс» там, коммивояжер здесь, и в Англии станет как дома. У вас  дома. Да я чувствую себя униженным только оттого, что кому-то вообще пришло это в голову! Вы можете сказать: таких, как я, почти и нет. Вы можете напялить на волка футболку с Диснейлендом. Но это будет все равно волк.
Поезд опять дернулся и замедлил ход. Сондерс выглянул из окна и увидел, как мимо рывком поплыли кирпичные дома – в некоторых горел свет, – и голые деревья: облетевшие под порывами ветра, они когтями цеплялись за небо. В Англии даже деревья другие. Похожие на американские, да, но все же чуточку иные: более кривые, согнутые, – словно изуродованные злыми местными ветрами.
– В том вагоне живых людей не осталось, – сказал Сондерс, ощущая себя как бы со стороны и с интересом слушая собственный голос.
Волк хмыкнул.
– А я? Почему я все еще жив?
Волк смотрел в сторону. Он ответил словно бы нехотя:
– Это вагон первого класса. Если не можешь вести себя цивилизованно здесь, то где сможешь? И потом, на мне пошитый дорогими лондонскими портными костюм. Он обошелся мне в пять сотен фунтов. Страшно даже подумать – посадить на него пятно. И какой смысл ехать первым классом, если приходится добывать свою собственную жратву. Нет уж, пусть разносят. – Он перелистнул «Таймс». – По крайней мере, предполагается, что они разносят. Хотя, надо признать, они не спешат. Совсем не спешат. – Волк помолчал, потом добавил: – Прошу прощения за такие слова. Трудно вести себя цивилизованно, когда испытываешь звериный голод.
В интеркоме что-то объявили отрывистым, лающим голосом, но что именно, Сондерс не разобрал сквозь разглагольствования волка и стук крови в ушах. Впрочем, слушать кондуктора не было нужды: Сондерс и так знал, что сказано. Они наконец подъехали к станции; поезд дернулся и затих. Сондерс ухватился за спинку сиденья и неловко встал на ноги. Бросил короткий взгляд на платформу. Привычный бетон под ногами, кирпичный туннель, на стене гордо красуются начищенные старомодные часы. Он быстро двинулся к переднему выходу из вагона.
– Эй! – засмеялся волк. – А пальто? Вернись, забери.
Сондерс даже не повернулся. В пять длинных шагов он достиг тамбура и нажал кнопку «Открыть двери». Волк опять лающе засмеялся в спину, и Сондерс рискнул бросить через плечо последний взгляд. Бизнесволк снова закопался в бумаги.
– Акции «Майкрософт» падают, – бормотал волк, в тоне его звучало разочарование и какое-то горькое удовлетворение одновременно. – Акции «Найк» падают. Это не рецессия, нет. Это реальность. Вы, люди, начали понимать истинную стоимость того, что производите: всех этих ваших кроссовок, программ, кофе. Ваших мифов. Вы, люди, начали сейчас осознавать, что это такое – забрести в чащу глубже, чем следовало.
Тут дверь открылась, и Сондерс шагнул на платформу. Из вагона ему казалось, что идет дождь, но скорее в воздухе висела мелкая холодная взвесь. Выход в город располагался по другую сторону платформы: несколько ступенек вели вниз, к автомобильной трассе.
Он успел пройти не более пяти шагов, когда услышал за спиной насмешливый скулеж. Оглянулся – из соседнего вагона спускались на платформу два волка. Не те, что в деловых костюмах; другая пара: один в футболке с Вольфгангом Амадеусом, второй в спортивном костюме с символикой «Манчестер Юнайтед». Манчестер Юнайтед  похлопал Вольфганга  по плечу и развернул мордой в сторону Сондерса.
Сондерс побежал. Когда-то он бегал быстро: в школе, на уроках по легкой атлетике, – пятьдесят лет и пять тысяч гамбургеров назад. Ему не было нужды оборачиваться, он и так знал, что они гонятся следом, несутся по бетону платформы, – и что они быстрее. Он успел добежать до лестницы и ссыпался вниз, перепрыгивая через ступеньки, едва не падая. В горле жгло огнем. На верхней площадке лестницы один из преследователей издал низкий полувой-полурык. Как они успели туда забраться? Невозможно, чтобы они так быстро сократили дистанцию, невозможно! 
Под лестницей был турникет и за ним улица, а еще ожидающее такси – черное английское такси, прямо как в фильмах Хичкока. Сондерс помчался прямиком в ту сторону. Воротца представляли собой хромированные столбики высотой по пояс и между ними плексигласовые створки. Предполагалось, что нужно сунуть в щель столбика билет, и тогда створки откроются, но Сондерс не собирался заниматься такой ерундой. Он добежал до створок и неуклюже полез через верх.
Вывалился наружу, неловко упал животом и лицом на мокрый, залитый лужами бетон. Подскочил. Словно и не падал. Словно в фильме пропустили кусок. Никогда в жизни он и представить не мог, что в состоянии подняться из лужи так стремительно.
Сзади раздался свист. К любому железнодорожному турникету в Великобритании приставлен контролер. Должно быть, это он свистел, подумал Сондерс. Он даже видел смотрителя боковым зрением: слева, вон там, мужик в оранжевом жилете, седоволосый и бородатый. Сондерс не притормозил и не оглянулся. В голове мелькнул старый анекдот: два туриста в чаще встретили медведя. Один наклонился, чтобы зашнуровать кроссовки. Второй спросил: «Зачем, медведя все равно не обогнать». – «А и не надо, – ответил первый, – мне бы, мать его, обогнать тебя». Смешно, аж живот лопается. Сондерс пообещал себе, что посмеется позже.
Он ввалился в такси, захлопнул дверь, слепо нащупал стопор замка, зафиксировал. И почти упал на черное кожаное сиденье.
– Трогай, – скомандовал он водителю. – Трогай.
– Куда вам? – с сильным западным говором спросил тот. С Ливерпульским. С красным .
– Город. Мне нужно в город. Я пока не знаю, просто трогай. Пожалуйста. 
– Ладненько, – согласился шофер.
Машина отъехала от края тротуара и направилась вниз по проспекту.
Сондерс перекрутился на сиденье и через заднее стекло посмотрел на удаляющуюся станцию. Манчестер Юнайтед и Вольфганг Амадеус стояли у турникета вместе с контролером, возвышаясь над ним на целую голову. Сондерс не понимал, почему контролер просто стоит и смотрит на них, почему не отскакивает с громкими воплями – и почему они не нападают.
Такси свернуло за угол, и станция скрылась из виду, так что он не узнал конец истории.
Сондерс сидел в темноте, быстро и тяжело дышал и не мог поверить, что выбрался. У него тряслись ноги, беспомощно дрожали мышцы и поджилки. В течение всего времени в поезде он держался спокойно, однако сейчас его колотило так, словно он только что вылез из ледяной воды.
Автомобиль скользил вниз по пологому длинному склону, мимо живых изгородей и домов, спускаясь туда, где светил огнями город. Сондерс поймал себя на том, что лезет в карман за отсутствующим мобильником.
– Телефон, – пробормотал он, – чертов телефон.
– Нужно позвонить? – спросил таксист. – На станции ведь точно был телефон.
Сондерс уставился водителю в затылок. Темно, через перегородку видно плохо, вроде бы крупный мужчина с длинными темными волосами, заправленными под воротник пальто.
– Не было времени останавливаться там и звонить. Просто притормозите у какой-нибудь будки. Где угодно.
– Около «Мамочкиных ручек» есть одна. Всего в паре кварталов.
– «Мамочкины ручки»? А что это такое? Паб? – голос Сондерса сорвался, словно у четырнадцатилетнего пубертатного юнца.
– Лучшее заведение в городе. И единственное в своем роде. Если бы я знал, что вам именно туда надо, я бы не взял с вас денег. У меня совесть есть.
– Плачу тройную таксу. Денег у меня много. Я самый богатый человек из всех, кто когда-либо сидел в этой занюханной машине.
– Ну разве я не везунчик? – произнес водитель. Этому деревенскому придурку и в голову не приходило, что Сондерса почти разрывает на части. – А что случилось с вашим шофером?
– Что?
Вопрос Сондерс не понял: возбужденный и расстроенный, он едва его услышал. Они остановились у светофора, и Сондерс повернул голову к окну. На перекрестке нежничали два тинейджера. С ними – пара собак: они прижимались к хозяевам, хвосты нервно хлестали по бокам, видно, ждали, пока молодежь закончит с поцелуями и позволит собакам погулять. Только с подростками что-то было не так. Такси снова двинулось, когда до Сондерса дошло, что именно. Раздраженно хлещущие хвосты – а где, собственно, они крепились к собакам? Теперь он вообще сомневался, что в компании на перекрестке была хоть одна собака.
– Где мы? – спросил Сондерс. – Где я? Это Фоксбиф?
– Близко даже не Фоксбиф, сэр. Это Верхний Вулвертон, – ответил водитель. – Так его частенько зовут. А как еще нашу глухомань назвать? Не глухоманью же? Хотя самый край известного мира, да.
Он неспешно проехал вдоль весь следующий квартал и подрулил к бордюру. На углу располагалось кафе: большие блестящие витрины ярко светились в темноте золотыми квадратами, стекла запотели изнутри. Даже с заднего сиденья прочно запертой машины Сондерс слышал раздающиеся в заведении звуки. Похоже на псарню или зоопарк.
У парадной двери топталась небольшая группка. Резная деревянная пестрая вывеска у двери изображала волков на задних лапах, собравшихся вокруг стола, в центре коего размещалось большое серебряное блюдо, и на нем – красиво разложенные бледные человеческие руки.
– Вам сюда, – оповестил таксист.
Он обернулся, и его морда почти прижалась к стеклу, которое разделяло места водителя и пассажира. На стекле оседал белый пар.
– Я имею в виду, можете позвонить отсюда. Правда, боюсь, придется пробиваться с боем.
Он издал фыркающий звук; Сондерс решил, что это смех, хотя больше походило на то, как собака пытается выкашлять ком шерсти.
Сондерс не ответил. Он сидел на черном кожаном сиденье и пялился на толпу у двери «Материнских ручек». А они, они тоже смотрели. Некоторые направились к такси. Сондерс твердо решил не издавать ни звука, когда его поволокут наружу. В Кашмире он научился сохранять безмолвие, и если хватит силы, ему придется потерпеть всего минуту-две, – а потом безмолвие обойдется без его помощи.
– Хорошее семейное заведение, вот что здесь, – пояснил водитель. – Вот уж где подают отличный обед. И знаешь, приятель, ты подоспел как раз вовремя.

У серебристых вод озера Шамплейн

«Бамс! Бамс!» Робот прошаркал в непроглядную черноту спальни и замер, уставившись на людей.
Женская особь застонала, откатилась подальше и накрыла голову подушкой.
– Гейл, солнышко, – облизывая пересохшие губы, попросила мужская особь, – у мамы страшная мигрень. Можешь шуметь где-нибудь подальше?
– Могу предложить стимулятор – чашку кофе, – бесстрастным голосом прогудел робот.
– Убери ее, Раймонд! – простонала женщина. – Голова раскалывается!
– Выйди, Гейл. Видишь – мама не в себе.
– Обнаружена ошибка! – не унимался робот. – Сканирование жизненно важных органов идентифицирует ее как Сильвию Лондон. Она в себе, целиком и полностью.
Робот склонил голову набок в ожидании дальнейшей информации. Нахлобученная на макушку кастрюля съехала и с оглушающим звоном грохнулась на пол.
Маму подбросило на кровати. Ее нечеловеческий, полный страдания бессловесный вопль так напугал робота, что тот на миг забыл, кто он, и снова превратился в Гейл. Гейл подхватила с пола кастрюлю и поспешно – «бумц! бумц!» – затопала в сторону гостиной.
Очутившись в безопасности, она осторожно заглянула назад, в спальню. Мама уже рухнула обратно, накрывшись подушкой.
Раймонд улыбнулся дочке из темноты.
– Возможно, роботу по силам изобрести противоядие? Антимартини, – подмигнув, шепнул он.
Робот моргнул в ответ.
И приступил к поставленной задаче – выводу отравы из жизненной системы Сильвии Лондон. В кофейную чашку полились лимонный и апельсиновый соки, полетели кубики льда, масло, сахар, потекла жидкость для мытья посуды. Результат пенился и сиял ядовито-зеленым, напоминая о венерианской слизи и радиации.
Гейл решила, что смесь станет съедобней, если подать к ней тост с мармеладом. Однако в программу закралась ошибка: тост сгорел. А может, задымился сам робот – замыкание в сложной системе проводов привело к сбою в законах Азимова. Все его платы раскалились, и робот не на шутку забарахлил. Опрокинул стулья, с грохотом своротил стопку книг с кухонной стойки на пол. Ужасный проступок, но Гейл просто не могла удержаться.
Она не услышала, как мать пронеслась через гостиную и поняла, что та уже в кухне, только когда Сильвия сдернула с ее головы кастрюлю и швырнула в эмалированную раковину.
– Ты что творишь?! – заорала она. – Боже мой, если я услышу еще хоть один звук, разорву кого-нибудь на куски. Не удивлюсь, если себя.
Гейл молчала, чувствуя, что это сейчас самое безопасное.
– Сгинь с глаз моих, пока не сожгла весь дом! Господи, кухня в дыму, тост сгорел! А что за ужас в чашке?
– Лекарство для тебя, – сообщила Гейл.
– Нет от этого хоть какого-то лекарства, – простонала мама.
Гейл подумала, что двойное отрицание «никакого лекарства» подошло бы лучше, но решила, что разумней сейчас ее не поправлять.
– Мне бы хоть одного мальчика, те молчат. А четыре девчонки гомонят, как воробьи на дереве, сил никаких нет!
– Бен Кворрел вовсе не молчит. У него рот не закрывается.
– Иди погуляй. Все идите погуляйте. Не хочу никого слышать, хотя бы до завтрака.
Гейл зашаркала к гостиной.
– И сними кастрюли с ног! – скомандовала мать, потянувшись к подоконнику за пачкой сигарет.
Гейл изящно освободила сперва одну, потом другую ногу от кастрюль, изображавших ступни робота.
В гостиной двойняшки играли в «тачку» – Минди держала Мириам за лодыжки, та пыталась идти на руках. За столом над альбомом для рисования склонилась Хезер.
Гейл заглянула сестре через плечо. Разыскала калейдоскоп и навела его на рисунок. Лучше не стало.
– Может, тебе помочь? Я умею рисовать кошкин нос, – предложила она.
– Это не кошка.
– Да? А кто?
– Пони.
– А почему розовый?
– Потому что мне так нравится. Розовый красивей, чем обычные лошадиные цвета.
– Никогда не видела лошадь с такими ушами. Пририсуй лучше усы, и пусть будет кошка.
Хезер смяла рисунок и вскочила, опрокинув стул.
В ту же секунду Минди впечатала Мириам в угол кофейного столика. Та взвизгнула и схватилась за голову, а сестра бросила ее ноги с грохотом, от которого содрогнулся весь дом.
– Хватит швыряться стульями! – проорала, ворвавшись из кухни, мать. – Почему с самого утра все швыряют стулья? Как мне, черт побери, еще просить, чтобы вы унялись, наконец?!
– Это Хезер! – крикнула Гейл.
– Нет, это Гейл! – запротестовала Хезер в полной уверенности, что говорит чистую правду. Ей всерьез казалось, что стул рухнул по вине Гейл, которая довела ее своими придирками.
Мириам всхлипывала, держась за голову. Минди подобрала книгу про Питера-кролика и вяло листала ее, как прилежная школьница учебник.
Мать сжала плечо Хезер так, что костяшки пальцев побелели.
– Вон из дома. Все до единой. Забирай сестер и уводи куда подальше. К озеру. До тех пор, пока не позову.
Они выкатились во двор – Хезер, и Гейл, и Минди, и Мириам. Мириам больше не хныкала. Утихла в тот самый миг, когда мама вернулась на кухню.
Хезер, как старшая, велела Мириам и Минди залезть в песочницу и не отсвечивать.
– А мне что делать? – спросила Гейл.
– В озере утопись.
– Звучит заманчиво, – признала Гейл и запрыгала вниз с холма.
Мириам с лопаткой в руках проводила ее взглядом. Минди уже зарылась в песок.
Стояло раннее прохладное утро. Над водой тянулась дымка, поверхность озера отливала сталью. Гейл остановилась подле семейного причала, у отцовской лодки, и глядела, как в полупрозрачных рассветных сумерках стелется и вьется туман – как в огромном калейдоскопе, полном дымчатого серого стекла. Ее калейдоскоп, кстати, так и остался в кармане платья.
В солнечные дни отсюда можно было рассмотреть зеленые склоны на той стороне озера, а если перевести взгляд на север, вдоль каменистых берегов, то и Канаду, однако сейчас и в десяти шагах ничего не видать.
По узкой ленте берега Гейл прошла к летнему домику Кворрелов. Тут, между насыпью и водой, тянулся целый ярд песка и камня – редкость в этих местах.
Что-то блеснуло на солнце, Гейл наклонилась и подняла обкатанный озером осколок зеленого бутылочного стекла. Или настоящий изумруд? Двумя шагами дальше валялась гнутая ложка.
Гейл повернула голову и вновь уставилась на серебристые воды озера.
Похоже, неподалеку затонул корабль – чья-то шхуна не смогла дойти до пристани, а она, Гейл, обнаружила принесенные приливом сокровища. Серебряные ложки и изумруды просто так на берегу не валяются.
Гейл наклонила голову и медленно побрела по камням в поисках новой добычи. Очень скоро она наткнулась на миниатюрного ковбоя с крошечным лассо. Радость от находки смешалась с горечью: на корабле был ребенок!
«Наверняка утонул», – сказала она себе, с грустью окидывая взглядом озеро. Жаль, у нее нет желтой розы, чтобы пустить по волнам.
Гейл двинулась дальше, но не прошла и трех шагов, как над озером раздался звук – долгий тоскливый рев, чем-то похожий на сирену маяка и все-таки другой.
Она застыла, осматриваясь.
Туман пах гнилой рыбой.
Звук не повторялся.
Огромный серый валун возник перед ней в полумгле, он высился над песком, обмотанный какой-то сетью. Поколебавшись немного, Гейл ухватилась за сеть и начала карабкаться кверху.
Камень и впрямь оказался высоким, выше головы. Странно, как она не замечала его раньше. С другой стороны, в тумане все выглядит иначе.
Гейл выпрямилась на валуне – высоком и длинном, он тянулся вверх справа от нее и полумесяцем уходил в воду слева.
Она вглядывалась в зыбкий клубящийся туман, пытаясь разглядеть спасательное судно, которое наверняка должно было рыскать где-то здесь в поисках выживших после кораблекрушения.
– Как делишки? – раздался позади чей-то голос.
Гейл обернулась и увидела Джоэла и Бена Кворрелов, босых и так похожих друг на друга, что Бен казался уменьшенной копией брата. Оба темноволосые, темноглазые, с сердитыми, если не сказать нахальными лицами. Но Гейл они нравились. Бен время от времени играл, что объят пламенем, – падал и с криками катался по земле, пока кто-нибудь не спасет. Спасать приходилось примерно каждый час. Джоэл любил всех подначивать, но никогда не предлагал того, на что не отважился бы сам. Как-то сунул Гейл под нос паука-косиножку, чтобы тот поползал у нее по лицу, а когда она отказалась, посадил его на себя. Гейл боялась, что Джоэл проглотит паука, тот же ограничился тем, что высунул язык и дал пауку по нему побегать. Джоэл мало говорил и еще меньше хвастался, даже настоящими подвигами – вроде того, чтобы запустить пять блинчиков одним камнем.
Когда-нибудь они поженятся. Гейл как-то спросила Джоэла, что он об этом думает, тот пожал плечами и буркнул, что не против. Правда, это было еще в июне, с тех пор они ни о чем таком не разговаривали, так что он, наверное, забыл.
– Что у тебя с глазом? – спросила Гейл.
Джоэл потрогал левый глаз, багровый и заплывший.
– Играл в супергероя и свалился с двухэтажной кровати.
– А тут корабль затонул. Ищут выживших.
Пристроив ботинки на камень, Джоэл вцепился в сеть, вскарабкался на валун и встал рядом с Гейл, озирая окрестности.
– Название?
– Чего?
– Затонувшего корабля.
– «Мария Целеста».
– Далеко?
– Где-то полмили, – прикинула Гейл и снова поднесла к глазам калейдоскоп.
Свинцовая вода разлетелась на тысячи осколков – лимонных, рубиновых, зеленых.
– Откуда узнала? – помолчав, уточнил Джоэл.
– Нашла на берегу следы кораблекрушения, – пожала плечами Гейл.
– Дашь посмотреть? – спросил Бен.
Он не смог залезть на вершину валуна – добрался до середины и соскользнул вниз. Гейл обернулась к нему и достала из кармана округлое зеленое стеклышко.
– Изумруд, – пояснила она. Следом из кармана появился ковбой. – А это игрушка мальчика, который, судя по всему, утонул.
– Это мой ковбойчик! Я его вчера тут забыл!
– Он просто похож на твоего.
Джоэл оглянулся.
– Нет, правда его. Он их кучу на берегу посеял. Почти ни одного не осталось.
Пришлось понять намек и швырнуть ковбоя Бену, который, поймав его, тут же потерял всякий интерес к затонувшей шхуне.
– Что еще? – осведомился Джоэл.
– Ложка. Похоже, серебряная.
Джоэл прищурился на ложку, затем перевел взгляд на озеро.
– Нам бы подзорную трубу. Если кто-то выжил, мы можем высмотреть их отсюда не хуже, чем те, из спасательной лодки.
– Согласна. – Гейл протянула ему калейдоскоп.
Джоэл поводил калейдоскопом из стороны в сторону, напряженно вглядываясь в туман.
Открыл рот, собираясь что-то сказать, и тут его перебил все тот же протяжный, тоскливый вой, медленно таявший в воздухе.
– И вот что это? – спросила Гейл.
– Бьют из пушек, чтобы покойники всплыли, – объяснил ей Джоэл.
– Это совсем не пушка.
– А грохочет, как пушка.
Он снова поднес калейдоскоп к глазам и всмотрелся в даль, а потом показал им на проплывающую доску:
– Глянь-ка, обломок корабля.
– Может быть, на нем сохранилось название?
Джоэл сел, закатал джинсы до колен и сполз с валуна в воду.
– Я его поймаю.
– Я помогу, – сказала Гейл, хотя Джоэл вовсе не просил помощи.
Она стянула черные туфли, засунула в них носки и тоже соскользнула с холодного шершавого камня. Через два шага вода поднялась до колен, и Гейл остановилась, чтобы не вымочить платье. Джоэл справится в любом случае. Он уже зашел по пояс, на ходу вглядываясь в доску.
– Что написано? – спросила она.
– Как ты и думала – «Мария Целеста», – ответил Джоэл, показывая ей деревяшку, на которой не было ни единой буквы.
Гейл закусила губу и уставилась на воду.
– Если кто и спасет потерпевших, то только мы. Может, развести костер на берегу, чтобы они знали, куда плыть, как думаешь?
Джоэл молчал.
– Я говорю: как думаешь? – повторила Гейл, но, заметив выражение его лица, поняла, что он не слышал вопроса.
Она обернулась, чтобы понять, на что же это он так вытаращился.
Валун, по которому они лазили, оказался вовсе не валуном. А мертвым животным. Длинным, длиной в два стоящих друг за другом каноэ. Хвост его уходил в воду прямо около ребят и подскакивал на волнах, толстый, как пожарный шланг. Еще более массивная, похожая на гигантскую лопату голова лежала на галечном берегу. Между ними возвышалось туловище, мощное, как у бегемота. И гнилой рыбой пах вовсе не туман. Ею пахло от зверя. Теперь, когда Гейл смотрела прямо на него, она не могла понять, как они вообще спутали его со скалой. Еще и наверх залезли!
В груди что-то закололо и защекотало, будто под платье заползли муравьи. И в волосах как будто закопошились. Гейл заметила рваную рану в том месте, где шея зверя переходила в тело. Внутри он оказался красно-белым, как любая распоротая рыба. Для такой огромной дырищи крови вытекло на удивление мало.
Джоэл сжал ее руку. Они стояли почти по пояс в воде, глядя на чудище, которое было теперь не менее мертво, чем все его собратья, топтавшие землю много лет назад.
– Динозавр, – сказал Джоэл, как будто это и без него не было понятно.
Все и раньше слышали, что в озере водятся монстры. На парад в честь Четвертого июля одну из лодок всегда украшали в виде плезиозавра – зверюга из папье-маше болталась в таких же волнах. В июне в местной газете вышла статья про озерных чудовищ, Хезер даже начала читать ее вслух за столом, но папа ее остановил.
– Ничего там нет. Это выдумки для туристов, – сказал он тогда.
– А тут говорится, что существо видели десятки людей. Оно врезалось в паром.
– Десятки людей видели какое-нибудь бревно и подняли шум. В этом озере нет никого, кроме рыбы, как в любом другом озере по всей стране.
– Но это мог  быть динозавр, – упорствовала Хезер.
– Нет, не мог. Знаешь, сколько их должно было выжить, чтобы составить жизнеспособную популяцию? Люди без конца бы на них натыкались. Так что рот на замок, а то сестер перепугаешь. Я купил здесь дом не для того, чтобы вы целыми днями сходили с ума в четырех стенах, и если мы перестанем гулять у озера, шарахаясь от дурацкой выдумки – американской Несси, – я вас на помойку выкину.
А теперь вот Джоэл требует:
– Только не кричи.
Гейл и не думала кричать, однако кивнула, чтобы показать, что слышит.
– Не хочу пугать Бена, – тихо продолжал Джоэл. Он трясся так, что колени стучали. Правда, и вода была ледяная.
– Как думаешь, что с ним случилось?
– В газете напечатали, что такого сбило паромом. Помнишь? Не так давно.
– Помню. Но ведь его еще тогда бы и вынесло на берег?
– Возможно, он умер не сразу. Или его добило чем-нибудь, позже. Например, закрутило в гребной винт какой-нибудь лодки. Вряд ли они настолько умны, чтобы держаться подальше от моторок. Как черепахи, которые ползут через шоссе, чтобы отложить яйца на той стороне дороги.
Держась за руки, они приблизились к зверю.
– Воняет… – скривилась Гейл, прикрывая рот и нос воротником платья.
Джоэл повернул к ней лихорадочно сиявшие глаза.
– Спорим, мы прославимся, Гейл Лондон? Фото в газете, на первой странице – мы верхом на монстре!
Гейл охватила восторженная дрожь, она крепче сжала руку Джоэла.
– Думаешь, нам разрешат его назвать?
– У него ведь есть имя. Все зовут его Шамп.
– Может, теперь его назовут в нашу честь. Например, гейлозавром.
– Это не в нашу, это в твою.
– Тогда так: «Диногейл джоэлозавр». Интересно, у нас возьмут интервью, как мы его нашли?
– Конечно. Давай уже вылезать из воды.
Они пошлепали вправо, вдоль хвоста, который все так же подпрыгивал на волнах. Гейл пришлось погрузиться по пояс, чтобы обойти его и вылезти на берег. Обернувшись, она увидела, что Джоэл остановился.
– Ты чего? – окликнула она.
Он осторожно дотронулся до хвоста и почти мгновенно отдернул руку.
– Как он на ощупь? – поинтересовалась Гейл.
Несмотря на то что она не так давно карабкалась динозавру прямо на спину и даже стояла на нем, ей казалось, что до сих пор она еще не трогала его по-настоящему.
– Холодный, – только и ответил Джоэл.
Гейл тоже приложила руку к шкуре зверя. Она была жесткой, как наждак, и такой ледяной, будто его только что достали из морозильника.
– Бедняжка… – прошептала Гейл.
– Интересно, сколько ему лет? – задумался Джоэл.
– Миллион, не меньше. И целый миллион лет он плавал тут один-одинешенек.
– И жил не тужил, пока люди не набили полное озеро моторок. Ну откуда ему было знать про моторные лодки?
– Зато он прожил хорошую жизнь.
– Миллион лет в одиночку? Чего же тут хорошего?
– Он жил в полном рыбы озере, где было что поесть и было где поплавать. Наблюдал рассвет великой цивилизации. И плавал на спинке под луной.
Джоэл поглядел на нее с интересом.
– Ты самая умная девчонка на нашем берегу озера. Говоришь как по писаному.
– Я самая умная девчонка на всех берегах озера.
Джоэл подвинул хвост, прошлепал мимо него и вылез на берег. Они обошли ящера сзади и увидели Бена, который по-прежнему играл с ковбоем.
– Пора ему рассказать. – Джоэл присел на корточки и взъерошил брату волосы. – Видишь скалу позади нас?
– Угу, – отозвался Бен, не отрываясь от игры.
– Так вот, это не скала, это динозавр. Не бойся, он дохлый. Не укусит.
– Угу, – повторил Бен. Он воткнул ковбоя по пояс и пронзительно запищал: – Спасите-помогите! Зыбучий песок!
– Бен, я не играю. Это настоящий динозавр.
Бен без видимого интереса покосился через плечо.
– Ну и ладно.
Он покрутил фигурку в песке и снова заверещал игрушечным голосом:
– Бросайте веревку, не то меня засосет живьем!
Джоэл закатил глаза и выпрямился.
– Бесполезно. У парня за спиной открытие века, а он только и видит, что своего дурацкого ковбоя.
Джоэл снова присел и принялся втолковывать:
– Бен! Это еще и огромные деньги. Мы все разбогатеем – и ты, и я, и Гейл.
Бен передернул плечами и надул губы. Он не понимал, почему ему не дают спокойно поиграть. Пристают с каким-то динозавром, даже не спрашивая, интересно ему или нет.
– Ну и прекрасно. Можешь взять себе мою долю.
– Обещаю потом не припоминать тебе этого, – отозвался Джоэл. – Я не жадный.
– Стоит подумать, – заметила Гейл, – и о развитии научного прогресса. Это ведь очень важно.
– Подумаем, дружище! – согласился Джоэл.
Бен думал лишь о том, чтобы от него отвязались, и в дискуссию не вступал. Вместо этого он издал хриплый рык, обозначавший мощный взрыв.
– Динамит взорвался! Я горю! – Он рухнул на спину и начал кататься по песку. – Спасите! Спасите!
Спасать его было некому. Джоэл встал.
– Нужно позвать взрослых, рассказать им про динозавра. Мы с Гейл останемся его охранять.
Бен унялся сам. Разинул рот и закатил глаза.
– Не могу. Я сгорел намертво.
– Ты идиот, – заявил Джоэл, стараясь говорить, как взрослый, и швырнул в Бена горсть песку.
Бен дернулся и покраснел от злости.
– Сам идиот. Ненавижу динозавров.
Джоэл уже намеревался швырнуть песком Бену в лицо, но тут вмешалась Гейл. Ей не хотелось, чтобы Джоэл терял достоинство, ей нравился его серьезный, взрослый тон и как уверенно он обещал брату его часть денег. Гейл рухнула на колени возле Бена и положила руку ему на плечо.
– А хочешь полную коробку новеньких ковбоев? Джоэл говорит, ты всех растерял.
Бен сел, отряхиваясь.
– Я на них коплю. Уже целый дайм накопил.
– Если ты позовешь к нам вашего папу, я куплю тебе полную коробку. Мы с Джоэлом купим.
– У Флетчера они по доллару за набор. Есть у тебя доллар?
– Будет, после вознаграждения.
– А если вам не дадут чего-нибудь?
– Тут лучше сказать «не дадут ничего», это называется двойное отрицание. Что ж, если вознаграждения не будет, я сама накоплю доллар и куплю тебе коробку ковбоев. Обещаю.
– Точно?
– Я же сказала. Мы с Джоэлом вместе будем копить. Да, Джоэл?
– Да я для этого дурня вообще ничего делать не хочу.
– Джоэл!
– Хорошо. Будем.
Бен выудил ковбоя из песка и вскочил на ноги.
– Позову папу.
– Погоди, – велел Джоэл.
Он дотронулся до заплывшего глаза и уронил руку.
– Мама с папой спят. Папа сказал не будить их до половины двенадцатого. Мы потому и гуляем. Они вчера поздно вернулись от Миллеров.
– И мои, – кивнула Гейл. – У мамы дико болит голова.
– По крайней мере, она не спит. Позови миссис Лондон, Бен.
– Ладно. – Бен зашагал к домам.
– Бегом!
– Ладно, – повторил Бен, не ускорившись ни на шаг.
Джоэл и Гейл наблюдали за ним, пока он не исчез в клубящемся тумане.
– Отец заявил бы, что это его находка, – произнес Джоэл, и Гейл почти вздрогнула от ненависти, звеневшей в голосе друга. – Покажи ему динозавра – и прощайте, фото в газете.
– Тогда пусть спит, пока ему спится, – решила Гейл.
– Вот и я так подумал, – упавшим голосом сказал Джоэл, поникнув.
Он раскрылся больше, чем хотелось бы, и теперь чувствовал себя неловко. Гейл порывисто взяла его за руку – просто потому, что так было нужно. Он глянул на ее стиснутые пальцы и нахмурился, словно она задала ему важный вопрос, на который необходимо ответить. Поднял глаза.
– Я рад, что нашел динозавра именно с тобой. Наверное, нас всю жизнь будут мучить всякими интервью. Даже когда нам стукнет по девяносто, люди не прекратят приставать с вопросами: как же это мы наткнулись на такое чудище?
– И первое, что мы им ответим, – подхватила Гейл, – что он вовсе не был чудищем. Просто бедолага, которого сбило паромом. Вряд ли он за всю жизнь съел хоть кого-нибудь.
– Мы вообще не знаем, чем он питался. В озере утонуло немало людей. Может, он кому-то и помог. Зубами.
– Мы даже не знаем, «он» ли это.
Дети расцепили руки и оглянулись на ящера, распростертого на буром, каменистом берегу. Отсюда он снова напоминал валун с наброшенной сверху сетью. Его шкура не блестела как у кита, а казалась бурой и тусклой, точно поросший лишайниками обломок скалы.
– А нам не надо как-то подготовиться к интервью? – вдруг озаботилась Гейл.
– В смысле, причесаться и все такое? Тебе точно нет. У тебя шикарные волосы.
Она покраснела, а он отвел глаза.
– Нет, я имела в виду: что мы скажем? Мы ничего особо не выяснили. Даже длину.
– Можно зубы посчитать.
Гейл вздрогнула. Муравьи под платьем забегали с новой силой.
– Не хотелось бы совать руки ему в пасть.
– А я не боюсь. Он же мертвый. Ученые точно будут считать ему зубы. Первое, что сделают.
У Джоэла округлились глаза.
– Зуб, – произнес он.
– Зуб? – переспросила она, уловив его волнение.
– Давай возьмем каждый по зубу – тебе и мне. На память.
– Я и так ничего не забуду, но мысль хорошая, – согласилась Гейл. – Я повешу свой на шею, как кулон.
– Я тоже. Только не для красоты, как у девчонок, а просто так.
Длинная, толстая шея чудовища тянулась по песку. Если бы Гейл сразу подошла к нему с этой стороны, она не спутала бы его с камнем. Лопатообразная голова, видимый глаз прикрыт чем-то вроде мембраны цвета очень холодного, очень свежего молока. Углы рта загнуты книзу, как у осетра, рот открыт, обнажая двойной ряд мелких наклонных зубов.
– Гляди, – с нервной улыбкой сказал Джоэл. – Руку пропорют не хуже пилы.
– Представляешь, сколько рыбин они перекусили? Такому, чтобы не оголодать, небось не меньше двадцати штук в день требовалось.
– Я забыл перочинный нож. У тебя нет ничего подходящего – выковырять пару зубов?
Гейл дала ему найденную на берегу ложку. Джоэл залез в воду по щиколотку и согнулся у головы динозавра, колупая ложкой у него во рту.
У наблюдавшей за ним Гейл что-то заворочалось в желудке.
Джоэл опустил руку. Постоял, согнувшись, около зверя, глядя ему в морду. Молча погладил по шее. Подернутые пленкой глаза чудища пялились в никуда.
– Не хочется, – признался мальчик.
– Ничего страшного, – отозвалась Гейл.
– Думал, будет нетрудно, но как-то все это неправильно.
– Не переживай. Я даже и не хотела толком этот зуб.
– У него там нёбо…
– Что?
– Нёбо. Как у меня или у тебя. Ребристое.
Джоэл выпрямился, постоял, разглядывая ложку, и убрал ее в карман.
– Может, нам подарят по зубу. За наши заслуги. Это как-то приятней, чем вырезать их самому.
– Не так грустно.
– Да.
Джоэл с плеском вылез из воды, и ребята постояли немного, глядя на тушу.
– Где же Бен? – Джоэл обернулся в сторону, куда ушел брат.
– Давай пока хотя бы длину измерим.
– Тогда придется бежать за сантиметром, а вдруг кто-нибудь придет и скажет потом, что это он первый нашел?
– Во мне ровно четыре фута. С точностью до дюйма. Меня папа в июле у дверного косяка мерил. Можем посчитать длину динозавра в гейлах.
– Идет.
Гейл растянулась на спине, вытянув руки по швам и выпрямив ноги. Джоэл нашел палку и процарапал на песке черту на уровне ее макушки.
Гейл встала, стряхнула песок и улеглась так, что теперь черты касались ее пятки. Дети повторили это несколько раз, вдоль всего туловища, Джоэлу пришлось влезть в воду, чтобы вытащить на берег хвост.
– Чуть длиннее четырех гейлов, – подытожил он.
– Значит, шестнадцать футов.
– И большая часть из них – хвост.
– Да уж, хвостище… Ну где же этот Бен?!
И тут в тумане послышались тонкие голоса, на берегу замаячили небольшие фигурки, из дымки вынырнули Мириам и Минди, сопровождаемые Беном – тот по-прежнему, казалось, никуда не торопился. В руке он сжимал тост с клубничным джемом, который уже размазался по его щекам и подбородку. По Бену всегда было видно, что именно он ел.
Минди держала Мириам за руку, а та двигалась какой-то странной, подпрыгивающей походкой.
– Выше! Выше! – командовала Минди.
– Что происходит? – спросил Джоэл.
– Я приручила воздушный шарик. И назвала Мириам, – объяснила Минди. – Взлетай, Мириам!
Мириам подпрыгнула и приземлилась с такой силой, что не устояла на ногах и шлепнулась наземь. Поскольку она держала Минди за руку, обе, хохоча, повалились на галечный берег.
– Где миссис Лондон? – выкрикнул Джоэл, заглядывая за спину Бену.
Бен пережевывал приличный кусок тоста. Пережевывал долго. Наконец проглотил.
– Сказала, что придет посмотреть на динозавра, когда на улице немного потеплеет.
– Взлетай, Мириам! – верещала Минди.
Мириам с пыхтением повалилась на спину.
– Я сдуваюсь. Я сдуван .
– Здесь воняет, – сморщилась Минди.
Джоэл с отчаянием посмотрел на Гейл.
– Представляешь? Не пришла!
– Она сказала, чтобы Гейл шла домой, если не хочет остаться без завтрака. А мы сегодня купим ковбоев? – спросил Бен.
– Раз поручение не выполнил – никаких тебе ковбоев, – отрезал Джоэл.
– Ты не говорил, что я должен привести  взрослых, ты сказал, что я должен рассказать  взрослым, – ответствовал Бен таким тоном, что у Гейл тоже зачесались руки.
Джоэл обошел близняшек, ухватил брата за плечо и развернул к дому.
– Приведи взрослых, пока я тебя не утопил.
– Ты же обещал, что подаришь ковбоев!
– Да. И прослежу, чтоб тебя с ними похоронили.
Он отвесил Бену хорошего пинка. Тот взревел в голос и, спотыкаясь, двинулся назад, оскорбленно оглядываясь на каждом шагу.
– Приведи, – напомнил Джоэл. – А то еще и не так получишь.
Бен повесил голову и поковылял прочь на негнущихся ногах, хотя шаг все-таки ускорил.
– Знаешь, в чем беда? – спросил Джоэл.
– В чем?
– Никто ему не поверит. Ты бы поверила такому, если б он клялся, что мы охраняем динозавра?
Двойняшки тихонько шушукались. Гейл уже собиралась предложить сбегать домой и самой позвать маму, когда их шепот привлек ее внимание. Она опустила взгляд и обнаружила, что обе сидят около динозавра по-турецки, Минди вытащила мелок и рисует крестики-нолики на его боку.
– Что ты творишь?! – Гейл отобрала у сестры мелок. – Имей уважение к погибшим!
– Отдай мел, – заныла Минди.
– Тут нельзя рисовать. Это динозавр.
– Не отдашь – расскажу маме, – упорствовала Минди.
– Они нам даже не верят, – констатировал Джоэл. – Хотя сидят совсем рядом. Был бы он жив, уже слопал бы их.
– Отдай мелок, – присоединилась к Минди Мириам. – Это ей папа купил. Мы все что-то выбрали на пенни. Ты захотела жвачку. Могла бы выбрать мелок. Так что отдавай.
– Хорошо, только не рисуй на динозавре.
– Где хочу, там и рисую, – заупрямилась Минди. – Это общий динозавр.
– А вот и нет. Он наш. Мы его первые обнаружили, – заспорил Джоэл.
– Или выбери другое место, или ничего не получишь, – пригрозила Гейл.
– Я все расскажу маме, и если ей придется идти сюда разбираться с мелом, она тебя та-ак нашлепает!
Гейл уже было протянула ей мелок, но Джоэл перехватил ее руку.
– Не отдадим, – заявил он.
– Я иду к маме! – Минди вскочила на ноги.
– Я тоже! – поддакнула Мириам. – Она ка-ак придет сюда, ка-ак наподдаст тебе!
Возмущенно вереща, двойняшки затопали в туман.
– Ты самый умный мальчишка на нашем берегу озера, – признала Гейл.
– На всех берегах, – поправил он.
Минди и Мириам вошли в полосу ползущего от озерной воды тумана. Игра света исказила их тени так, что каждая выглядела силуэтом внутри большего силуэта, внутри еще большего силуэта, и дымка оказалась пронизана своего рода туннелями в форме девчачьих фигурок, образовавших что-то вроде странных, туманных матрешек. В конце концов и они растаяли в пахнущей рыбой мгле.
Гейл и Джоэл не обращали внимания на динозавра, пока сестры окончательно не скрылись из виду. Прилетела чайка и уселась на мертвое чудище, поглядывая на ребят наглыми глазами-бусинками.
– Кыш! – хлопнув в ладоши, крикнул Джоэл.
Чайка соскочила на песок и, сгорбившись, недовольно зашагала прочь.
– Как только рассветет, пахнуть станет сильнее.
– Ничего, скоро его сфотографируют и запрячут в какой-нибудь холодильник.
– Не его сфотографируют, а нас.
– Да, – согласилась Гейл и снова подумала взять Джоэла за руку, однако не решилась.
– Интересно, тело повезут в город? – спросила она вместо этого, имея в виду Нью-Йорк – в других городах она не бывала.
– Смотря кто купит.
Гейл хотела узнать у Джоэла, а не заберет ли отец у него такие деньги, но побоялась испортить ему настроение. Она задала другой вопрос:
– Как думаешь, сколько нам заплатят?
– Когда паром столкнулся с динозавром, еще тогда, летом, Ф. Т. Барнум объявил, что платит за него пятьдесят тысяч долларов.
– А я бы продала его музею естественной истории в Нью-Йорке.
– Боюсь, музеи забирают такие штуки бесплатно. Мы лучше свяжемся с Барнумом. Спорим, нам разрешат всю жизнь ходить в цирк без билетов?
Гейл не ответила, опасаясь разочаровать его.
Джоэл бросил на нее короткий взгляд.
– Думаешь, я не прав?
– Да нет, сделаем как скажешь.
– Разделим деньги Барнума пополам и купим каждый по дому. Хоть насыпай полную ванну сотенных купюр и ныряй!
Гейл промолчала.
– Половина твоя, железно. Сколько бы ни заплатили!
Гейл посмотрела на динозавра.
– Ты правда думаешь, ему миллион лет? Можешь представить, сколько из них он проплавал в одиночку, под полной луной? Интересно, скучал он по другим динозаврам? Гадал, что с ними случилось?
Джоэл поразглядывал ящера.
– Меня мама в музей водила. Там есть такой небольшой замок с кучей рыцарей, в стеклянной коробке.
– Диорама.
– Точно. Очень крутая штука. Как будто настоящий маленький мир внутри. Наверное, туда тоже можно будет всю жизнь без билета ходить.
У Гейл отлегло от сердца.
– И ученые смогут сколько угодно изучать нашу находку.
– Ага. Барнум точно заставил бы ученых покупать билеты. Выставил бы динозавра между двухголовым козленком и толстой бородатой женщиной, и тот сразу же перестал быть редкостью. Ты, кстати, замечала? В цирке все, что считается редким, перестает им быть. Если бы я умел ходить по канату, хоть немножко, ты бы считала меня самым удивительным из своих друзей. Даже если б канат висел в двух шагах над землей. А если бы я пошел по канату, натянутому в двух шагах над землей, в цирке, люди бы шумели и требовали назад деньги за билеты.
Раньше Джоэл никогда не говорил так много за один раз. Гейл хотела ответить, что он и так самый удивительный из ее друзей, и вновь побоялась его смутить.
Джоэл протянул руку, и у нее екнуло сердце, но оказалось, он только хотел забрать мелок, чтобы написать им что-то прямо на шероховатом боку динозавра. Гейл открыла было рот, чтобы возразить, и захлопнула его, как только поняла, что на неровной, как прибрежная галька, черепашьей коже ящера появляются их имена.
– На случай, если кто-нибудь заявит, что это он первый нашел, – пояснил Джоэл. – Тут на берегу надо поставить памятный знак с твоим именем. И моим. Тогда они всегда будут рядом. Я очень рад, что нашел динозавра именно с тобой. С кем-то другим не хотел бы.
– Лучше сказать «ни с кем другим». Двойное отрицание, – заметила Гейл.
– Да, дорогая, – согласился Джоэл, как будто бы им было уже под сорок, а вовсе не по десять.
И поцеловал ее. В щеку.
И вернул мелок.
А потом уставился куда-то во мглу, мимо нее. Гейл повернула голову, чтобы понять, куда он смотрит.
Из тумана опять показались размытые силуэты, похожие на русских матрешек, они двигались к воде, наплывая друг на друга, точно кто-то складывал подзорную трубу. Гейл показалось, это мама с Мириам и Минди, она хотела позвать ее, и тут центральная фигура съежилась, обрела четкость и превратилась в Хезер, следом за которой шагал самодовольный Бен.
Под мышкой Хезер держала альбом, ее светлые кудряшки все время падали на лицо, и сестра пыталась сдуть их, зло поджимая губы, чтобы не мешали смотреть, – верный знак того, что она в бешенстве.
– Мама зовет. Бегом, она сказала.
– А почему сама не пришла?
– У нее оладьи подгорают.
– Сбегай, скажи ей…
– Сама сбегай. И верни Минди мелок по дороге.
Минди протянула перед собой раскрытую ладошку.
– Гейл, Гейл, никто тебя не слушает! Гейл, Гейл, какая ж ты балда! – запела Мириам. Мелодия была не менее прекрасна, чем слова.
– Мы нашли динозавра! – попыталась объяснить Гейл. – Приведи скорее маму! Мы сдадим его в музей, и наше фото попадет в газеты – мое и Джоэла.
Хезер схватила Гейл за ухо и крутнула так, что та вскрикнула. Мириам тут же передразнила ее противным писклявым голосом, а Минди рванулась вперед и выхватила мел из разжавшихся пальцев.
Отпустив ухо, Хезер вцепилась Гейл в кожу повыше локтя, щипая и выворачивая. Гейл заорала в голос и попыталась вырваться. Размахивая руками, она выбила у сестры альбом, и тот свалился на песок; охваченная кровожадностью Хезер не обратила на это ни малейшего внимания и поволокла младшую в туман, в сторону дома.
– Я рисовала своего лучшего пони, – шипела Хезер. – Трудилась как проклятая! А мама даже не взглянула на него, потому что Минди, Мириам и Бен пристали к ней с твоим дурацким динозавром. Наорала на меня ни за что ни про что, погнала за тобой. А когда я сказала, что хочу рисовать, пригрозила выбросить карандаши. Цветные! Подарок на день рождения! – Для того чтобы до Гейл получше дошло, Хезер так ущипнула ее за руку, что у той глаза налились слезами.
Рядом, пытаясь не отставать, семенил Бен.
– А ковбоев все равно купи! Ты обещала!
– Мама говорит, ты оладьев не получишь, – сообщила Мириам. – Потому что испортила ей все утро.
– О, тогда я их съем? – осведомилась Минди.
Гей оглянулась на Джоэла. Они отошли всего лишь футов на двадцать, но он уже еле виднелся в тумане, как призрак, маячивший на спине гигантской туши.
– Не волнуйся, Гейл! – крикнул он. – Тут же написаны наши имена, все узнают, что это мы нашли динозавра. Приходи, как сможешь! Я тебя дождусь!
– Хорошо! – дрожащим голосом откликнулась она. – Я скоро!
– Даже не думай, – прошипела Хезер.
Спотыкаясь о камни, Гейл оборачивалась на Джоэла, пока мальчик, сидящий на динозавре, не расплылся в тумане, который теперь колыхался влажными занавесями, белоснежными, точно фата невесты. Лишь тогда она выпрямилась, смаргивая слезы и чувствуя, как перехватывает горло.
До дома оказалось дальше, чем ей помнилось. Вся компания – четверо младших и одна двенадцатилетка – шагала вдоль прихотливых извивов узкого берега, у серебристых вод озера Шамплейн. Гейл смотрела под ноги, волны тихо плескались о гальку.
Наконец показался их причал с привязанной к нему отцовской моторкой. Хезер отпустила Гейл, и она, вслед за остальными, вскарабкалась на сосновые доски. Бежать не имело смысла – наоборот, нужно было во что бы то ни стало вытащить из дома маму, и Гейл надеялась, что, поревев от души, она с этим справится.
Звук, похожий на вой сирены, застал их посреди двора. Только это была не сирена, рев родился поблизости, из мглы над озером – низкий, тоскливый крик, громовое мычание, от которого заплясал в воздухе разлетевшийся на капли туман.
– Что это? – воскликнула Хезер.
Минди и Мириам вцепились друг в дружку, в ужасе глядя на озеро. Бен вытаращил глаза и склонил голову набок, прислушиваясь.
Где-то вдали послышался голос Джоэла. Гейл показалось – впрочем, она не была уверена, – что он вскрикнул: «Гейл, гляди!» Позже ей иногда чудилось, что он кричал: «Господи!»
Туман искажал звуки не меньше, чем образы. Поэтому, когда до них донесся звучный всплеск, трудно было сообразить, с какой стороны он слышен. Как будто в озеро с огромной высоты плюхнулась ванна. Или машина. Оглушающий плеск.
– Да что же это?! – снова закричала Хезер, схватившись за живот, словно от резкой боли.
Гейл кинулась обратно. Спрыгнула с пристани на берег, упала на колени… Берега не было. Его скрыли волны, которые набегали одна за другой, заливая гальку и песок, бились о насыпь, будто родились в океане, а вовсе не в озере. Гейл вспомнила, как по дороге домой они с Хезер шагали тут бок о бок, даже не замочив ног.
Она рванулась сквозь бурлящую пену, выкрикивая имя Джоэла, чувствуя, что, несмотря на все усилия, бежит слишком медленно. И все же едва не проскочила мимо места, где лежал динозавр. Теперь, когда он исчез, и вода плескалась о ее босые ноги, а туман так и не рассеялся, трудно было отличить один кусок берега от другого.
Гейл заметила альбом Хезер – раскинув промокшие страницы, он подпрыгивал на гребнях волн. Рядом, полная ледяной зеленой воды, болталась кроссовка Джоэла. Девочка машинально выловила ее, чтобы отдать хозяину, вылила воду, прижала к груди.
Гейл не хватало воздуха, кололо в боку. Каждый раз, когда рваные бушующие волны откатывались назад, на берегу мелькал гигантский след, будто трактор пробороздил мокрый песок и утянул тело в озеро – домой.
– Джоэл!
Ее крик несся то в сторону воды, то в сторону насыпи, деревьев, его дома.
– Джоэл!
Гейл металась по кругу, не переставая кричать. Специально не смотрела в озеро, но оно так и притягивало взгляд. Сорвала голос и снова ударилась в слезы.
– Гейл! – дрожащим от ужаса голосом звала ее Хезер. – Домой! Немедленно!
– Гейл! – присоединилась к сестре мать.
– Джоэл! – не унималась Гейл, ощущая всю нелепость ситуации: каждый изо всех сил пытался докричаться до кого-то еще.
Откуда-то донесся все тот же рев – тоскующий и уже далекий.
– Отпусти его, – прошептала Гейл. – Не забирай, ну пожалуйста!
В тумане к ней подбежала Хезер – по насыпи, не по песку, где все еще, один за другим, бились холодные, грузные валы. Рядом возникла побледневшая мама.
– Детка, – позвала она встревоженным голосом. – Поднимайся к нам. Иди к маме.
Гейл не обратила на них внимания. Что-то выплыло из воды прямо к ее ногам. Альбом для рисования, открытый на развороте с зеленым пони. Зеленым, как рождественская елка. С красными копытцами и радугой на боку. Гейл никак не могла понять, почему Хезер рисует таких нелошадиных лошадей. Они напоминали двойное отрицание или динозавра – возможности, которые, едва родившись, губят сами себя.
Гейл выхватила альбом из воды и вгляделась в зеленого пони, чувствуя, как изнутри со звоном поднимается рвущаяся наружу тошнота. Она выдернула лист с рисунком, разодрала его, бросила в воду. За ним полетели другие пони – мятые клочки бумаги, пляшущие в волнах у ее ног. Никто не остановил ее, даже Хезер молчала, когда альбом выпал из рук сестры назад, в озеро.
Гейл вглядывалась в воду, надеясь услышать его снова – далекий тоскующий вой, и он явился, однако на сей раз внутри ее самой – протяжный, бессловесный стон.
Тоска по тому, что случится уже никогда.

Фавн

Часть первая
По эту сторону двери

Фоллоуз добывает льва

Впервые про дверь Стоктон заговорил под баобабом, пока Фоллоуз подкарауливал льва.
– А когда вам снова захочется пощекотать нервы, свяжитесь с мистером Чарном. Эдвином Чарном из Мэна. Спросите его насчет дверцы. – Стоктон глотнул виски и мягко хохотнул. – И не забудьте чековую книжку.
Старый, огромный, величиной чуть ли не с дом баобаб уже давно полностью высох. Вся западная сторона ствола – одна сплошная дыра. «Охотники Хемингуэя» организовали укрытие прямо в ней: ветки тамаринда маскировали брезентовый тент, где стояли походные койки, холодильник, полный ледяного пива, и ловился приличный вайфай.
На одной из коек спиной к ним спал сын Стоктона, Питер. Всего лишь день назад он отпраздновал окончание старшей школы успешной охотой на черного носорога. С собой Питер привез лучшего школьного друга, Кристиана Свифта, который пока не убил ничего, кроме времени на рисование скетчей.
В десяти ярдах от укрытия с веток верблюжьей акации свисали куриные тушки, в пыли под ними стояли вязкие лужицы натекшей крови. На мониторах ночного видения куры напоминали гроздья перезревших, раздувшихся фруктов.
Лев, которого охотники приманивали на куриный запах, не торопился. Немудрено – это был дедушка всех здешних львов, настоящий патриарх. Причем самый здоровый. Другие страдали чумкой, двигались ошалело и лихорадочно, мех торчал клоками, а в уголках глаз роились мошки. Хозяин упрямо твердил, что со львами все в порядке, однако, глядя на них, все понимали: им уже недолго осталось.
Нынешний сезон в заповеднике вообще не удался, и не только из-за больных львов. Всего несколько дней назад браконьеры, испортив сотню футов сетки-рабицы, прорвались сквозь изгородь северного периметра на вездеходах в поисках черного носорога, чей рог ценился выше бриллиантов. Ущерба причинить не успели, охрана сработала как надо, и это была хорошая новость. Плохая заключалась в том, что большинство слонов и часть жирафов сбежали через пролом. Пришлось отменять охоту, возвращать деньги. В лобби стоял крик, красные от гнева туристы швыряли чемоданы в багажники арендованных лендроверов.
Фоллоуз, однако, не жалел, что приехал. Когда-то он убил носорога, затем слона, леопарда и, наконец, буйвола, а сегодня собирался закончить большую пятерку. Стоктон и мальчики составляли ему хорошую компанию, виски – еще лучшую: «Ямазаки» – когда хотелось выпить, «Лафройг» – когда не очень.
Со Стоктоном и ребятами он встретился всего неделю назад, приземлившись в международном аэропорту Хосе Кутако. Банда Стоктона только что высадилась с рейса Британских авиалиний из Торонто, а Фоллоуз прибыл частным самолетом. Он не летал общими рейсами. Прямо чесаться начинал, когда приходилось стоять в очереди, снимать обувь на контроле, так что обходил эту проблему с помощью денег. Поскольку самолеты прибыли в Виндхук примерно в одно и то же время, заповедник прислал «Мерседес» G-класса, чтобы собрать всех прилетевших и отвезти их на запад Намибии.
Буквально через несколько минут после погрузки в машину Иммануил Стоктон сообразил, что рядом с ним именно тот Тип Фоллоуз, основатель Фонда Фоллоуза, который занимал серьезную позицию в фармацевтической фирме самого Стоктона.
– Прежде чем стать акционером, я побыл клиентом, – объяснил Фоллоуз. – Во имя нации я с гордостью сунул себя в мясорубку войны, смысла которой до сих пор так и не понял. Оттуда меня выдавило в виде фарша, и почти пять лет я держался только на ваших волшебных наркотиках. Так что личный опыт подсказал мне: вложение будет неплохое. Мало кто лучше меня знает, сколько готов заплатить человек, жаждущий на время избежать этого тухлого мира.
Ему казалось, слова его прозвучали устало и мудро, однако Стоктон кинул на него странный, горящий взгляд, хлопнул по плечу и сказал:
– Я знаю об этом больше, чем вы думаете. Когда речь заходит о роскоши, ни сигары, ни меха – ничто не стоит больше, чем лазейка в другую жизнь.
Четыре часа спустя все прибывшие в отличном настроении высыпались из здоровенного «Мерседеса» и после регистрации продолжили разговор в баре. С тех пор Стоктон и Фоллоуз торчали там каждую ночь, пока Питер и Кристиан плескались в бассейне. И когда мальчишка – Кристиану уже стукнуло восемнадцать, но для Фоллоуза он, разумеется, был мальчишкой – спросил, можно ли пойти с ними и посмотреть, как уложат льва, у Фоллоуза и мысли не возникло отказать.
Так вот, болтая в баре со Стоктоном, Фоллоуз переспросил:
– Дверца? Что еще за ерунда такая? Частное охотничье хозяйство?
– Да, – сонно кивнул Стоктон. От него несло «Лафройгом», глаза налились кровью – налакался он будь здоров. – Частное охотничье хозяйство мистера Чарна. Только по приглашению. А дверца… ну такая вот дверца. – И он опять усмехнулся, если не сказать – хихикнул.
– Питер говорил, это дорого, – заметил Кристиан.
– Десять тысяч долларов, чтобы заглянуть за дверь, десять тысяч, чтобы выйти за нее, и двести тридцать, чтобы поохотиться, – причем у тебя будет только день. Добычу можно проносить с собой, но она останется на ферме у мистера Чарна. Таковы правила. И если не добыл большую пятерку, даже и не думай ему писать. Чарн презирает любителей.
– За четверть миллиона проще уж единорогов пострелять, – отозвался Фоллоуз.
– Близко к тому, – приподнял бровь Стоктон.
Фоллоуз уставился на него, и тут Кристиан постучал его по ноге костяшками пальцев.
– Мистер Фоллоуз, ваш кот пожаловал.
Кристиан стоял на одном колене у входа, возбужденно протягивая Фоллоузу, который на мгновение позабыл, зачем он здесь, мощный карабин CZ 550. Мальчик кивнул на один из мониторов ночного видения. Лев таращился в камеру пронзительными зелеными глазами, блестящими, как только что отчеканенные монеты.
Фоллоуз тоже упал на колено. Мальчишка скрючился рядом, касаясь его плечом. Оба выглянули из укрытия. Лев стоял в темноте подле акации. Повернув тяжелую величавую голову, он смотрел на людей спокойно-надменным, все прощающим взглядом. Взглядом короля, который выносит приговор. Приговор самому себе.
Однажды Фоллоуз уже видел льва вблизи, сквозь изгородь. Изучил старика через куриную занавесь, поглядел в его невозмутимые ясные глаза и объявил, что выбрал. Уходя, он дал льву обещание. Пробил час его выполнить.
Кристиан торопливо и взволнованно дышал Фоллоузу в ухо.
– Он словно знает. Словно готовился.
Фоллоуз кивнул так, будто парень высказал какую-то сакральную истину, и мягко нажал на спуск.
Грохнул выстрел, Питер Стоктон, вскрикнув, подскочил на койке, запутался в простынях и свалился на пол.

Кристиан лишается рубашки

Кристиан следом за Фоллоузом выскочил из укрытия. Охотник ступал, ставя ноги медленно и размеренно, будто нес невидимый гроб. Он чуть усмехался, но его внимательный жесткий взгляд оставался ледяным. Иногда глаза Фоллоуза казались Кристиану похожими на луны над Сатурном – безвоздушные пространства с кислотными морями. Питер с отцом разражались радостными выкриками всякий раз, когда пуля дырявила кожу крокодила или выбивала фонтанчик пыли из шкуры буйвола. А Фоллоуз будто сам становился пулей, и оружие в его руке казалось случайностью. Удовольствие в комплект не входило.
Львиный хвост медленно приподнялся и стегнул по пыльной земле. Приподнялся – завис в воздухе – и снова упал в пыль. Огромный зверь лежал на боку.
Некоторое время Фоллоуз просидел наедине со львом, остальные почтительно стояли в стороне. Охотник гладил влажную шерсть зверя, смотрел в его спокойную, недвижную морду. Может быть, даже разговаривал. Кристиан раз подслушал, как Фоллоуз поведал мистеру Стоктону, что после льва он, наверное, бросит охоту, потому что стрелять уже будет некого. Стоктон хмыкнул и поинтересовался, мол, а как насчет людей, а Фоллоуз уставился на него своим немигающим взглядом и заявил: «Этих и сам стрелял, и в меня стреляли – вон, шрамы по всему телу». Питер и Кристиан потом прикидывали, сколько народу мог уложить Стоктон, и трепетали от близкого знакомства с суровым посланцем смерти.
Несколько работников сафари-парка возникли из темноты, покинув свое собственное укрытие, и при виде льва разразились радостными криками. Один открыл брезентовую сумку-холодильник и начал выуживать изо льда пиво. Хвост зверя снова стегнул по земле, и Кристиану показалось, что она дрогнула. Впрочем, он всегда отличался живым воображением. Стоктон помог Фоллоузу подняться и сунул ему ледяную бутылку «Уброка».
Питер зажал нос.
– Господи, как он воняет. Хоть бы чистили их как-то перед охотой, что ли.
– Это куры, бестолочь, – рявкнул на него отец.
Хвост поднялся и со свистом рухнул обратно.
– А разве он не страдает? – спросил Кристиан. – Разве не стоит его добить?
– Нет, он мертвый, – ответил Стоктон. – На хвост не смотри, так всегда бывает. Посмертные спазмы.
Кристиан хлопнулся на землю рядом с головой льва, с блокнотом в руках. Погладил густую, волнистую гриву – сперва с опаской, затем более фамильярно. Нагнулся к одному из бархатных ушей и зашептал в него слова прощания перед долгой – очень долгой – дорогой. Он почти не осознавал, что рядом с ним присел на корточки Питер, а сзади разговаривают оба взрослых. В этот миг он был наедине со львом в глубоком безмолвии между жизнью и смертью, в укромном, печальном королевстве.
– Видал, какая лапа? – Вопрос Питера вернул Кристиана к действительности. Приятель держал тяжелую переднюю лапу льва, раздвинув подушечки пальцами.
– Эй, вы там! – окликнул Фоллоуз, но Кристиан не понял, кого именно.
– Душу вышибет из кого угодно! – Питер зарычал и размашистым жестом махнул львиной лапой в сторону Кристиана.
Лапа напряглась, из нее выстрелили гладкие, острые, желтоватые когти. Кристиан прыгнул, толкнув Питера плечом в грудь. Он был скор. Лев был скорее. Но самым скорым оказался Фоллоуз. Старый, многажды израненный, он среагировал быстрее всех.
Фоллоуз сшиб Питера, тот врезался в Кристиана, и все трое впечатались в твердокаменную землю. Рубашка Кристиана треснула, словно зацепившись за сучок, а дальше из него вышибли дух два свалившихся поверх тела. Фоллоуз, крутнувшись, сорвал с плеча карабин и выстрелил зверю в пасть. Оружие дернулось с грохотом, от которого у Кристиана заложило уши.
Стоктон уронил пиво. Упав на землю, оно вскипело шапкой пены.
– Питер! Питер!!! Что за черт?!
Из кучи-малы Питер вылез первым, Фоллоуз и Кристиан продолжали лежать, пытаясь отдышаться, как после быстрого бега. Старый солдат постанывал. Питер замер над ними, ошалело разглядывая льва и машинально похлопывая себя по заду, чтобы отряхнуть шорты от песка.
– Ублюдок паршивый! – заорал на него отец. – Думаешь, что творишь? Испортить такой трофей! Тридцать тысяч за льва, у которого теперь в морде дыра с мяч для гольфа!
– Папа!.. – простонал Питер. Глаза его заблестели от потрясения и вины. – Пап…
– Ничего страшного, – глядя в темноту, произнес Фоллоуз. – Таксидермист поправит. Лишь бы мне самому не понадобился.
Питер следил за ними мокрыми глазами.
– Как ты, Пит? – спросил Кристиан. Его обычно звонкий голос звучал тихо и сдавленно, будто через вату. – Мистер Фоллоуз спас твою задницу. Везучий ты! Это твой главный талант.
Рабочие, до того стоявшие в полной тишине, потрясенные выстрелом, расхохотались. Один из них сгреб Питера за руку, другой взболтал бутылку пива и вылил ее парню на макушку. Только что готовый заплакать Питер тут же разразился смехом, отец кинул на него негодующий взгляд и… расхохотался тоже.
Кристиан почувствовал прохладное дуновение и, опустив глаза, потрогал пальцами два длинных пореза на рубашке. Его очень нежная, белая кожа под ними не пострадала. Он улыбнулся Фоллоузу.
– Сохраню эту рубашку на всю жизнь. Мой единственный трофей. И… спасибо, что помешали льву порвать меня на куски.
– Я не успел помешать. Ты прыгнул первым. Метнулся, как олень. – Фоллоуз улыбался, однако в глазах таилось раздумье.
– Не думаю, мистер Фоллоуз, – честно ответил Кристиан.
– Мы все видели, что произошло, – заявил Стокман, сжимая плечо невысокого охотника своей огромной ручищей. – И что значит настоящий мужчина!
И он перевернул свою бутылку над головой Фоллоуза под одобрительные крики рабочих.
Кристиан бережно поднял из пыли блокнот. Никто так и не увидел, что он рисовал.

Стоктон отдает долг

Услыхав звонок, Стоктон отворил дверь номера. В холле стоял Фоллоуз.
– Входите. Осторожней, здесь темно.
– А что со светом? – проскальзывая в комнату, осведомился Фоллоуз. – У вас тут что – презентация или спиритический сеанс?
Свет был погашен, и шторы задернуты в угловом номере мистера Чарна, в отеле «Фор сизонс» в Бостон-Коммон. Горел лишь ночник на приставном столике, да и в том обычная электрическая лампочка была заменена на красноватую. Стоктон знал об этом. Стоктон видел шоу мистера Чарна.
Он уже открыл рот, чтобы объяснить, или попытаться объяснить, или по крайней мере попросить Фоллоуза быть поспокойней, однако Чарн заговорил первым.
– Привыкайте, Тип Фоллоуз, – раздался его пронзительный, скрипучий старческий голос. – Если я приглашу вас к себе на охоту, вам придется смириться с полутьмой. С той стороны мы стреляем лишь в сумерках – или никак.
Чарн сидел в полосатом кресле, слева от дивана. Фоллоузу бросились в глаза лимонный галстук-бабочка и подтяжки, поддернувшие брюки слишком высоко. Похож на добродушного ведущего программы для детей, подумал Фоллоуз, вроде тех, где учат цвета и числа до пяти.
Рядом на диване сидели мальчики. Питер в сшитом на заказ костюме от Армани, Кристиан в голубом блейзере. Кристиан не был выходцем из богатой семьи и в частную школу попал за способности. Стоктон гордился тем, что сын не обращает внимания на потрепанный гардероб товарища и приветливо относится к его небогатым, скромным и очень религиозным приемным родителям. К тому же, если бы не Кристиан, Питер вовсе не окончил бы школу – Стоктон не сомневался, что тот разрешал Питеру списывать на экзаменах и даже сам сделал за него несколько работ, и был благодарен за это. Как говорится, ты – мне, я – тебе. По той же причине Стоктон хотел свести Фоллоуза с Чарном: три месяца назад, в Африке, тот спас его мальчишку, и возможность отплатить добром за добро приятно грела ему душу. Впрочем, откровенно говоря, путешествие на ту сторону двери стоило дюжины ленивых, перекормленных сыновей.
На кофейном столике, прикрытая красной тканью, громоздилась птичья клетка. Хотя возможно, ткань была белой и лишь отсвечивала красным в жутковатом свете лампы. Если бы презентацию устраивал Стоктон, он бы начал именно с клетки, однако Чарн решил иначе.
– Благодарю за встречу, мистер Чарн, – сказал Фоллоуз. – Мне очень интересно, что там у вас за «дверца» такая. Стоктон уверял, что ничего подобного больше нет ни у кого на свете.
– Н-да, – кивнул Чарн, – и он совершенно прав. Спасибо что приехали в Бостон. Я не люблю выбираться из Мэна. Ненавижу надолго оставлять дверь, а дела мои почти не требуют разъездов. Мир несется мимо, и самых любопытных прибивает к моим берегам. Я устраиваю лишь две охоты в год, следующая – в двадцатых числах марта. Только маленькие группы. Цены не обсуждаются.
– О ценах я осведомлен, цены любопытные. Из-за них, собственно, и приехал… Представить не могу, на что же можно поохотиться за четверть миллиона долларов. Слон стоил мне сорок тысяч, и я считаю, что переплатил.
Мистер Чарн, вздернув бровь, кинул взгляд на Стоктона.
– Если это за пределами ваших возможностей, сэр, то…
– Нет-нет, деньги у него есть! – вмешался Стоктон. – Просто он хочет понять, что за них получит.
Стоктон говорил с мягкой, дружеской усмешкой, ибо сам недавно был на месте Фоллоуза и все еще помнил свое недовольство ценами и холодок при мысли, что его могут одурачить. Демонстрация Чарна убедила его, убедит она и Фоллоуза.
– Просто интересно, на что можно охотиться за такую кучу баксов. Надеюсь, не меньше чем на динозавра. Брэдбери в детстве читал, бабочек обещаю не топтать, – хмыкнул Фоллоуз.
Чарн остался серьезным. Невыносимо серьезным.
– А если добуду что-то, должен буду оставить трофей вам, так? За такие деньжищи – и ноль на выходе?
– Ваша добыча будет выставлена на моей ферме. Полюбоваться можно по предварительной договоренности.
– И даже доплачивать не надо? Как мило с вашей стороны!
Стоктон услышал в голосе старого солдата опасный звон и поборол желание успокоительно похлопать того по плечу. Чарну нипочем ни сарказм, ни раздражение. Чарн все это уже слышал. В том числе от самого Стоктона – каких-то три года назад.
– Разумеется, просмотр бесплатен, разве что, если захотите чаю, придется уплатить умеренную сумму, – светским тоном отозвался Чарн. – А теперь я хотел бы продемонстрировать вам небольшое видео. Непрофессиональное – я снял его своими руками несколько лет назад, – но моим задачам отвечает как нельзя лучше. Не обработанное никоим образом. Я не ожидаю, что вы в него поверите. Даже уверен, что нет. Мне все равно. Я докажу его полную достоверность раньше, чем вы покинете эту комнату.
Чарн нажал кнопку на пульте.
На экране возник белый фермерский домик на краю золотистого поля под голубеющим небом. Слева направо поплыли титры – любительские, сделанные человеком, явно не страдающим от того, что его съемка выглядит сляпанной руками ребенка:
Усадьба Чарна, Рамфорд, Мэн. 
Зрители увидели спальню второго этажа в милом новоанглийском стиле. Ваза в синих цветочках на прикроватном столике. Медная кровать с лоскутным покрывалом – та самая, на которой Стоктон спал во время прошлого приезда. Ну как спал – лежал во тьме бессонной ночи, в спину впивались пружины тощего матраса, полевые мыши суматошно попискивали где-то под потолком, мысли о дне грядущем полностью прогоняли сон.
Новые титры выплыли на смену старым:
4 уютные деревенские комнаты, общие удобства. 
– Спорим, «уютные» означает «ледяные и облезлые»? – зашептал Кристиану Питер, и Стоктон подумал, что парня, прости господи, слышно, как бы тот ни старался говорить потише.
В прошлый раз Питер был слишком мал, чтобы брать его с собой. Он и сейчас не сильно-то повзрослел, разве что Кристиан хоть как-то его сдерживает. Стоктон организовал встречу с Чарном, чтобы поблагодарить Фоллоуза за спасение сына, однако уже не впервые в голове у него промелькнуло сомнение: чувствовал бы он еще большую благодарность, не спаси тот бестолкового поросенка?
Камера перескочила на небольшую – взрослому едва протиснуться – зеленую дверь одной из комнат третьего этажа. «Дверца!» – подумал Стоктон с восхищением неофита, вопящего «Аллилуйя!» пред святыми мощами. Один лишь вид ее вдохновил и восхитил его так, как никогда в жизни не восхищал собственный сын, даже в день появления на свет.
Потолок на последнем этаже был низким, а в дальней части комнаты, против камеры, так и вовсе опускался уступами, так что высота стены там не превышала трех футов. В единственное запыленное окошко виднелся край поля. На экран выплыли очередные титры:
дверь открывается для допущенных к охоте дважды в год 
В услуги Чарна не входит гарантия добычи, полная стоимость взимается вне зависимости от результата. 
Стоктон услышал шумный вздох Фоллоуза – короткий раздраженный всхрап. Пожилой солдат напряженно хмурился, лоб прорезали глубокие морщины. Стоктон понял: тот считал «Дверцу» названием частного охотничьего хозяйства и явно не был готов увидеть настоящую дверь.
Титры исчезли. Камера переместилась наружу, демонстрируя склон холма на рассвете – или закате, кто знает? Солнце едва виднелось над горизонтом, небо прочертили разводы узких алых облаков, край земли казался медной полосой.
В длинных прядях высохшей, мертвой травы почти терялся пролет каменных ступеней, ведущих вверх, к голым, редким деревцам. Вид склона на экране отличался от вида из окна фермы: похоже, снимали в другое время года. На предыдущих кадрах сияло лето. Здесь же раскинулся мир Хеллоуина.
Следующая сцена перенесла зрителей в укрытие, расположенное высоко над землей, с двумя охотниками в нем: здоровенными, седовласыми, в камуфляже. Тот, что сидел слева, возглавлял серьезное техническое подразделение; как-то он даже засветился на обложке «Форбс». Второй – известный адвокат, защищавший двух президентов. Фоллоуз раскачивался с носка на пятку – он явно расслабился. Во всяком случае, не производил впечатление человека, прямо сейчас готового выскочить из номера. Ничто так не убеждает, как уверенность, что кто-то богатый и влиятельный уже прошел тем же путем.
Первый охотник опустился на колено, уперев приклад в плечо, ствол примерно на дюйм выглядывал из отверстия. С этой позиции, ярдах в тридцати от укрытия, виднелась лестница из грубых каменных ступеней, спускавшаяся в долину. У подножия холма сквозь купу редких деревьев поблескивала темная, быстрая вода.
– На том берегу охота запрещена, – объявил Чарн. – И любая другая деятельность тоже. Всякий, кто осмелится пересечь реку, сейчас же отправится домой. Денег не верну.
– А что там? Заповедник? – спросил Фоллоуз.
– Там дольмен, – пробормотал Стоктон. – И сновидица.
Ответ вырвался внезапно, и тон говорившего – мечтательный, благоговейный – заставил остальных раздраженно оглянуться, что едва ли задело Стоктона. Сновидицу он лицезрел только раз, с другого берега, и с тех пор одна часть его существа мечтала увидеть ее вновь, другая же страшилась даже приблизиться.
Тем временем на экране заплясал мерцающий огонек, который будто бы взбирался по дальней, грубой лестнице. Кто-то нес факел, горящий едким синим пламенем. Человек был слишком далеко, чтобы разглядеть его целиком, казалось только, что одет он в пышные меховые штаны.
Вот, вот оно! Мальчики на диване, почувствовав общее напряжение, подались вперед.
Начальник и адвокат исчезли с экрана, камера наехала на дальнюю лестницу, человек на ней расплылся в неразличимое пятно, затем кадр сфокусировался.
В долгой звенящей тишине Фоллоуз всмотрелся в экран.
– И что там за урод ряженый?
На ногах существа, покрытых блестящим бурым мехом, явно просматривались копыта. Лодыжки отгибались назад, как у козла. Из бедер, похожих на бараньи, вырастал человеческий торс – гладкий, не считая седоватой поросли на груди. Из одежды – лишь выцветший потрепанный жилет, расшитый золотистым узором «пейсли». На кудрявой голове – витые, как раковины моллюсков, рога. Факел в руках – связанные в пучок сучья.
– Факел из терновника, – пояснил Чарн. – Пламя трещит и зеленеет, если рядом… угроза. К счастью, действует он всего на несколько ярдов. Возможности цейсовской оптики позволяют нам оставаться за пределами его досягаемости.
Камера вновь отъехала, в кадре появились профиль и плечо охотника.
– Черт, руки трясутся, – пробормотал начальник. – Прямо всерьез трясутся!
Гротескный мохнатый силуэт на дальней лестнице застыл неподвижно: точь-в-точь настороженное, готовое к прыжку животное.
Грянул выстрел. Голова фавна дернулась назад. Он осел, безжизненно сполз на три ступени вниз и остался лежать в позе зародыша.
– Есть, сука! – заорал начальник, и они с адвокатом хлопнулись пятернями.
Защелкали открывающиеся банки, зашипело пиво.
– Ладно, ребята, – произнес Фоллоуз. – Это было весело. Стоктон, мой номер стоил… сколько? Сотен восемь? Можете считать их платой за сегодняшний сеанс психотерапии.
Он шагнул к двери, но Стоктон догнал его одним скачком, хоть и не столь быстрым, как тот, что проделал Фоллоуз в Африке, спасая Питера.
– Помните, вы утверждали когда-то, что мало кто лучше вас знает, сколько готов заплатить человек, жаждущий на время избежать этого мира? А я ответил, что знаю. Я и впрямь знаю. Дайте ему еще пять минут. Пожалуйста, Тип. И потом – неужели вам не интересно узнать, что там? – Стоктон кивнул на птичью клетку.
Фоллоуз молча изучал свои руки, пока Стоктон не отступил. Затем его взгляд – пустой, пугающий – переместился на Чарна, который встретил его с мечтательным спокойствием, и наконец вернулся к экрану.
Действие там разворачивалось теперь в охотничьей комнате на ферме Чарна. Она напоминала курительную – мягкий кожаный диван, пара потертых кожаных кресел и домашний бар красного дерева. Одна из стен увешана трофеями, и все тот же начальник технического подразделения – теперь в пижамных штанах и нелепом рождественском свитере – демонстрировал на камеру последний из них. Бородатый фавн глупо пялился в комнату, присоединившись к дюжине таких же чучельных голов с отполированными рогами. Впрочем, один из трофеев поначалу напоминал морду белого носорога. Приглядевшись, можно было заметить, что это скорее голова толстяка с четырьмя подбородками и единственным тупым поросячьим глазом над торчащим как рог носом.
– А это кто? – прошептал Питер.
– Циклоп, – тихо ответил Стоктон.
И снова титры:
трофеи хранятся в комнате, оборудованной климатконтролем. 
Успешные охотники могут посетить ее, уведомив нас за 48 часов. 
Чай и прохладительные напитки подаются за небольшую дополнительную плату. 
– Мистер, – начал Фоллоуз, – я не знаю, за какого идиота вы меня тут держите…
– За того, у кого чересчур солидный капитал и чересчур мало воображения, – ласково перебил его Чарн. – Вы поделитесь со мной первым – я обеспечу вас вторым, для вашего же блага.
– Да вашу мать… – опять рявкнул Фоллоуз, однако Стоктон стиснул его руку.
– Зря не верите, – оглянулся Питер. – Мой папа там был.
– А давайте уже посмотрим, мистер Чарн? – Кристиан кивнул на клетку. – Сами говорите, что любой сочтет видео фальшивкой. Но вам же все равно платят кучу денег. Значит, именно в клетке вы держите то, что заставляет других вываливать вам четверть миллиона.
– Точно, – согласился Чарн. – Почти каждый, кто видит запись, думает о костюмах и спецэффектах. В наш век всевозможных фальшивок мы верим в реальность только тогда, когда она выпускает когти и оставляет на нас шрамы. У вурлов чувствительные глаза и уши, электрический свет нашего мира причиняет им острую боль, отсюда и красные лампочки. Только попробуйте вытащить из кармана смартфон и включить камеру – сразу попрошу покинуть помещение. Хотя и это не страшно. Вам все равно никто не поверит, как вы сами не верите в мое видео… Но вы уже никогда не прогуляетесь на ту сторону. Понятно?
Фоллоуз не ответил. Чарн некоторое время испытующе смотрел на него, а затем подался вперед и стянул с клетки покрывало.
Существа оказались похожи на бурундуков или, быть может, на маленьких скунсов. Черный шелковистый мех, пушистые метелки хвостов с серебристыми кольцами. Крошечные ручки, кожистые и очень ловкие. На голове одного из этих созданий торчала шляпка, а сам зверек, сидя на перевернутой чашке, что-то вязал на спицах. Другой примостился на потрепанной книге Пола Каваны и с явным трудом читал комикс-вкладыш из жвачки «Базука Джо». В руках маленького вурла крохотный кусочек глянцевой бумаги смотрелся как газета в руках Стоктона.
Как только покрывало исчезло, зверьки застыли. Вурл с комиксом в руках медленно опустил его, чтобы оглядеться.
– Привет, Мехитабель, – сказал Чарн. – Привет, Хатч. У нас посетители.
Хатч – тот, что читал комиксы, – поднял голову, розовый нос зашевелился, усы задрожали.
– Не хочешь поздороваться? – продолжал Чарн.
– А если нет, ты опять прижечь сигаретом мою возлюбленную? – вопросил Хатч тонким, дрожащим голоском и повернулся к Стоктону и Фоллоузу. – Он мучит нас, понимаете?! Чарн! Если один из нас отказывается повиноваться, он пытает второй, чтобы добиться послушания!
– Между прочим, этот мучитель, – заметил Чарн, – не обязан приносить тебе комиксы, а твоей жене пряжу.
Хатч отбросил листок и, подскочив к прутьям клетки, взглянул на Кристиана – тот вжался в спинку дивана.
– Вы, сэр! Я замечать ужас в ваших глазах! Ужас при виде мерзкая жестокость, что вы видеть перед собой! Два разумных существа в плену у грубиян, кто показывать нас, чтобы выжимать деньги из садистов за охоту, в которой нет ни стыда, ни совесть! Бежите, прошу! Бежите сейчас и расскажите миру, что сновидица еще может проснуться! Кто-нибудь может разбудить ее с помощью духа королей, и она поведет нас на отравителя, генерала Горма, и освободит в конце концов земли Палинода! Найдите Слоуфута, фавна, я уверен, он все еще жив, просто забыл дорогу домой или околдован так, что не помнит себя, и расскажите ему, что сновидица все еще ждет!
Кристиан захохотал, в смехе прорезались истерические нотки.
– Круто! Нет, серьезно! Я на минуту даже поверил. Это ведь называется чревовещание, да?
Фоллоуз глянул на мальчишку и с шумом выдохнул.
– Конечно. Да, неплохо. В соседней комнате человек с передатчиком, в основании клетки – небольшой усилитель. Меня вы тоже чуть не поймали, мистер Чарн.
– Мы верим в реальность только тогда, когда она выпускает когти и оставляет на нас шрамы, – повторил Чарн. – Валяйте, суньте палец в клетку, мистер Фоллоуз.
– Я еще прививки недоделал, – безрадостно сострил бывший солдат.
– Скорее вурлы пострадают от вас, чем наоборот.
Фоллоуз смерил Чарна взглядом и отчаянным, если не бесшабашным движением сунул палец в клетку.
Хатч уставился на него золотистыми глазами, однако вовсе не он, а Мехитабель вдруг подскочила, ухватила палец жилистыми ручками и с криком: «За сновидицу! За нашу императрицу!» впилась в него зубами.
Фоллоуз с криком отдернул руку. Так резко, что Мехитабель свалилась на спину. Хатч, бормоча: «Дорогая моя… любимая…», помог ей подняться. Она сплюнула и погрозила Фоллоузу кулачком.
Фоллоуз зажал рану. Между пальцами закапала кровь. Он уставился в клетку – остолбенело, с видом человека, принявшего сильное успокоительное… вроде одного из препаратов Стоктона.
– Я ощутил, как она сопит мне в ладонь… – пробормотал он.
– Это реальность, Фоллоуз, – ответил Стоктон. – Та самая реальность, что вонзила в тебя зубы.
Фоллоуз кивнул, не отводя ошалелого взгляда от клетки.
– Итак, какова сумма задатка, мистер Чарн? – бесстрастным тоном осведомился он.

Питер пирует

Взрослые уселись впереди, Питер и Кристиан сзади. Машина стартанула сквозь бушующий белый туннель, тяжелые снежные хлопья валились с неба в свете фар. Телефоны перестали ловить. Скучно. Сплошные разговоры.
– Про сновидицу! – попросил Кристиан, подобно ребенку, выпрашивающему любимую сказку на ночь.
Питер никак не мог понять, почему Кристиан и привлекает его, и в то же время отталкивает. В друге было что-то, чего не опишешь словами, – в золотистой шевелюре и сияющих глазах, грациозной походке и азарте, с которым он набрасывался на уроки, в завидном мастерстве художника. От него даже пахло всегда хорошо. Последние четыре года они делили комнату, дверь которой почти не закрывалась, впуская и выпуская толпы отличников, включая девчонок в плиссированных юбках, будущих студенток Вассара, и Питер рядом с Кристианом чувствовал себя гномом, который прозябает в тени, в нескольких ступенях от ярко горящего факела. При всем при том Кристиан обожал Питера, и Питер принимал это как должное. В конце концов, кто бы еще свозил друга в Милан, Афины, Африку… Или к загадочной дверце.
– У реки два берега, – начал Стоктон. – Сновидица всегда на том, а мы – на этом.
– Но вы знаете, кто – или же что – она такое?
Отец Питера отвинтил крышечку миниатюрной, из дьюти-фри, бутылочки «Джим Бима». Осталась от полета из Торонто в Портланд, штат Мэн, где они встречались с Фоллоузом. Сделал глоток.
– Если спуститься к реке, ее можно увидеть. Она спит на поляне под так называемым дольменом, который выглядит как доисторический… сарай. Каменное укрытие практически без стен. А там она… малютка с букетом цветов.
Питер подался вперед и задал вопрос, на который не осмелился Кристиан:
– В каком смысле, пап? В смысле, малютка, как в первом классе, или в смысле, малютка – первый класс!
Кристиан фыркнул. Вот что еще привлекало его в дружбе с Питером – было кому сказать или сделать за него то, что воспитанному мальчику говорить и делать не положено.
– И что, по-вашему, может случиться, если кто-то пересечет реку и поглядит на нее? – поинтересовался Фоллоуз.
– Об этом даже в шутку не стоит. Помните ваши слова про охоту на динозавров?
– Конечно. Я сказал, что буду осторожен, бабочек обещаю не топтать. Это из рассказа Рэя…
– Да знаю я рассказ. Его все знают. Так вот, переход через реку – та же бабочка. Так что мы сидим в холмах. По нашу сторону реки.
Стоктон раздраженно включил радио и крутил настройки, пока не нашел кантри. Голос Эрика Черча едва пробивался сквозь шорох и писк.
Питер считал, что Фоллоуз – самый крутой из друзей отца. Питеру хотелось знать, как тот убивал людей на войне, – вот как это: воткнуть нож в живого человека? Питер читал о солдатах, которые убивали врагов, а потом насиловали их жен и дочерей. Питеру казалось, это весьма стоящий повод завербоваться в армию.
Он как раз мечтал об армии, когда они подъехали к подобию военной базы – дорогу перегораживал автоматический шлагбаум, а по обе стороны от него высилась изгородь высотой футов в десять, увитая проволокой. Фоллоуз опустил водительское окно. Отец перегнулся через него и отсалютовал глазку камеры. Шлагбаум поднялся. Машина въехала на территорию.
– Чарн забыл оборудовать пулеметное гнездо, – заметил Фоллоуз.
– Его просто не видно. – Отец рыгнул, докончив бутылочку «Бима», и пустил ее кататься по полу машины.
Вытащив из автомобиля сумки, они пересекли широкий двор, раскинувшийся вокруг дома. В доме обнаружилась миссис Чарн – невысокая, плотная, косолапая, она ни разу не взглянула гостям в лицо, предпочитая изучать собственный пол. Самым забавным в ее внешности оказалась огромная, красная, как пупок, бородавка под правым глазом.
По ее словам, мистера Чарна не стоило ждать до вечера, но она счастлива принять постояльцев. Как пахнет в доме, Питеру не понравилось – старыми книгами, пыльными шторами, плесенью. В полу недоставало досок. Дверные проемы за века (неужели и впрямь века?) осели, многие покосились, и абсолютно все были слишком низкими для людей двадцать первого века. Спальни располагались на втором этаже: небольшие чистые комнатки с бугристыми односпальными кроватями, простой мебелью и декоративными ночными горшками.
– Я надеюсь, что они декоративные, – заметил Стоктон, когда Питер пнул один из горшков ногой.
– Да вы шутник, мистер Стоктон, – отозвался Кристиан.
Чем дальше, тем больше Питер мрачнел. В туалете на втором этаже стоял бачок с цепочкой, и когда Питер откинул крышку унитаза, из него выбежал паук-косиножка.
– Пап, – прошептал Питер трагическим голосом. – Это же хлев какой-то!
– Казалось бы, при доходе в миллионы долларов… – начал Фоллоуз.
– Дом останется таким, какой он есть, – закончила миссис Чарн из-за его спины. Если она и слышала, как ее жилище сравнили с хлевом, голосом этого никак не выдала. – Ни одну дверь не перевесим. Ни один кирпич не переложим. Муж не знает, почему дверца открывается в то, другое место, и не хочет ничего менять, чтобы она не прекратила туда открываться.
Питер молча раздавил паука, пробежавшегося по носку одной из его туфель «Гуччи».
Достигнув цели путешествия, он, однако же, приободрился. В охотничьей комнате был накрыт массивный стол. При виде чучел на стенах в животе у Питера забавно екнуло – острый укол желания, сходный с тем, что он чувствовал, когда решался поцеловать девчонку.
Питер и Кристиан побрели вдоль стен, рассматривая лица с застывшим на них выражением ужаса. Все чучела носили хипстерские бородки, и, если отвлечься от рогов, можно было вообразить, что мистер Чарн расстрелял известную шоколадную мастерскую в Бруклине. Питер остановился около одного чучела – блондина с нежными, словно у эльфа или девушки, чертами лица и растрепал его шевелюру.
– Похоже, мы нашли твоего настоящего папочку, Кристиан, – заметил он.
Тот в ответ показал ему средний палец, но, будучи паинькой, сделал это за спиной, так что никто другой ничего не заметил.
В благоговейном молчании они обозрели циклопа, затем перешли к паре серокожих орков, чьи уши были утыканы медными серьгами, а вываленные языки лиловели, точно баклажаны. Один из орков торчал из стены по пояс, и Питер тайком от отца изобразил, будто трахает его в рот. Кристиан невольно фыркнул, хотя лоб его от волнения покрылся испариной.
На первое подали гороховый суп, похожий на блевотину одержимой девчонки из фильма «Изгоняющий дьявола». Впрочем, суп был горячим и соленым, и Питер сам не заметил, как выхлебал свою порцию. Главным блюдом оказалась жареная баранья нога – хрустящая, в пузырьках кипящего жира. Питер отрывал длинные, истекающие соком полосы мяса – такой вкуснятины он в жизни не ел. А вот Кристиан лишь потыкал свой кусок вилкой. Питер знал, что у друга чувствительный, слабый желудок. Его часто тошнило – в первый день учебы или накануне серьезного экзамена.
Миссис Чарн тоже это заметила.
– Да, тут у некоторых бывает, у особо впечатлительных. Голова кружится. Тем более перед равноденствием.
– Чувствую себя раздавленной мухой, – пожаловался Кристиан. Язык у него заплетался, как у впервые нализавшегося подростка.
На другом конце стола Фоллоуз скармливал куски баранины трем терьерам Чарна, которые возились подле его ног.
– Вы так и не сказали нам, чем занят мистер Чарн.
– У таксидермиста, – объяснила миссис Чарн. – Новеньких набивают.
– Простите! – промычал Кристиан, вскочил, оттолкнув стул, и выбежал через вращающуюся дверь.
В кухне его вывернуло. Прежде звуки и запахи рвоты выводили Питера из себя, однако, прожив рядом с Кристианом четыре года, он понял, что и к этому можно привыкнуть, и спокойно положил себе еще лепешек.
– Меня в первый раз тоже мутило, – поделился Стоктон, возбужденно подталкивая Питера локтем. – Придет в себя, как только доберемся до места. Просто устал от ожидания. Завтра будет голоден как волк. – Он поднял глаза на хозяйку. – Оставите что-нибудь Кристиану, миссис Чарн? Холодный фавн лучше, чем никакого.

Чарн застигает проныру

Мистер Эдвин Чарн явился около одиннадцати и принес с собой стеклянный сосуд, завернутый в белую ткань. Потопал ногами, с ботинок отвалились большие комья снега. Где-то наверху скрипнула половая доска, Чарн застыл у подножия лестницы, всеми клетками своего тела ощущая дом. Расхожее выражение «знать как свои пять пальцев» в данном случае не подходило. Чарн знал Рамфорд гораздо лучше собственных пальцев. Всего несколько секунд ему понадобилось, чтобы, вслушавшись в шорохи, точно определить, кто где находится.
Громовой храп – это жена. Чарн, даже не видя ее, прекрасно знал, как она спит: голова запрокинута, рот открыт, рука сжимает край простыни. Пружины в комнате справа на втором этаже стонут так, что сразу понятно – там Стоктон. Фармацевт весит фунтов на шестьдесят больше, чем полезно для здоровья. Его сын, мальчишка Питер, стонет и пускает газы во сне.
Чарн поднял голову, чтобы получше расслышать мягкие, легкие шаги по лестнице, ведущей на третий этаж. Это не мог быть Фоллоуз, солдат, которого буквально собрали по кускам после какой-то там войны. Мускулистый и быстрый, двигался он, однако, очень тяжело. Оставался только Кристиан, юноша, напоминающий счастливого принца из детских сказок.
Чарн снял ботинки и крадучись начал подниматься по лестнице, не выпуская из рук своей ноши.
Кристиан в старомодной полосатой пижаме – такую могли бы надеть дети Дарлингов на Рождество 1904 года – торчал в дальнем конце чердака, длинного и пустого, с треугольными мансардными окнами. Под одним из стропил стояла старая швейная машинка с железной педалью. Замшелый ковер был таким ветхим и потертым, что почти сливался с полом. Дверца – которая и в самом деле напоминала дверцу шкафа – виднелась в дальнем конце чердака. Чарн молча наблюдал, как парень берется за медную ручку, поворачивает ее и с глубоким вздохом открывает.
– Там просто чулан, – произнес Чарн.
Мальчишка подскочил и врезался макушкой в оштукатуренный потолок – хороший урок проныре. Упал на колени, обернулся, сжимая голову ладонями. Лицо пылало от стыда, будто его застукали за просмотром порно.
Чарн улыбнулся, показывая, что не сердится. Здесь, у лестничной площадки, потолок был на максимальной высоте, однако Чарну все равно пришлось пригнуться, чтобы подойти к Кристиану. Сосуд он держал перед собой на вытянутых руках, как официант, несущий в номер ужин на подносе.
– Я ни разу не видел за дверью ничего, кроме чулана, вплоть до половины третьего ночи двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Тогда на верхнем этаже послышался стук копыт по половицам, словно там металась коза. Не успел я в холл выглянуть, как в меня кто-то врезался. Я решил было, что это детеныш – не человеческий, разумеется, козленок. Он ударил меня рогами в живот, опрокинул и выскочил из дома. Эдна – моя жена – даже побоялась выйти из спальни. Когда я наконец перевел дух и, согнувшись в три погибели, сполз вниз по лестнице, парадная дверь была открыта в роскошную летнюю ночь. Высокая трава ходила волнами под тяжелой золотой луной. Я подумал, в дом каким-то образом забежал олень, пометался здесь в страхе и выскочил обратно. Однако я вряд ли мог оставить входную дверь незапертой на ночь, не тот я человек. Да и как олень смог добраться аж до третьего этажа? Пришлось подниматься на чердак. На полпути мне в глаза бросилось что-то яркое. Золотая монета – вот что это было, с выбитой на ней рогатой головой. Валялась на ступеньке. До сих пор храню. Доверху я дополз ошарашенный, недоумевающий, прямо скажем, немного напуганный. Дверца была закрыта, но что-то подтолкнуло меня повернуть ручку. А там!.. Руины! Свист нездешнего ветра! Сумерки – скорее всего, закатные. После этого я открывал дверь ежедневно. Даже вел календарь. Та сторона показывалась лишь во время равноденствий и солнцестояний. В другие дни там по-прежнему был чулан. Первого фавна я уложил весной восемьдесят четвертого, притащил домой и с удовольствием убедился, что он куда вкуснее барашка. В восемьдесят девятом устроил первую охоту для гостей. Сам-то я к тому времени кого только не настрелял – от фавнов до орков, от вурлов до визлов, – и мне хотелось поделиться возможностью поохотиться на чудеса, пострелять по существам из сказок. Оказывается, если съесть сердце вурла, на какое-то время начинаешь понимать язык белок. Не то чтобы им было о чем поговорить, все интересы – орехов погрызть да перепихнуться. Или, к примеру, после тридцати я облысел, а только начал закусывать фавнами – снова оброс. И, хотя это секрет от миссис Чарн, на выезде я теперь как жеребец. Два раза в месяц мотаюсь в Портленд, к тамошним жрицам любви, так многие от меня враскоряку уходят. Перетертый орочий член. По сравнению с ним виагра – всего лишь аспирин. – Чарн подмигнул. – Идите спать, юноша. Завтра вы увидите, как ваши напарники добудут мечту во плоти!
Кристиан послушно кивнул и затворил дверь. Босиком, повесив голову, он двинулся к лестнице. Проходя мимо Чарна, кинул взгляд на стеклянный колпак, накрытый льняной тканью, той же, что в прошлый раз скрывала птичью клетку.
– Мистер Чарн, а что это?
Чарн шагнул в полосу лунного света, поставил свою ношу на швейную машинку. Стянул покрывало и перебросил его через руку.
– Здесь, на чердаке, слишком пусто, не так ли? Решил его как-то оживить.
Кристиан наклонился и заглянул под стекло. Два вурла застыли в драматических позах. Один – на красиво изогнутой ветке дерева, сжимая в руках меч величиной с человеческий мизинец и скаля зубы. Другая, в зеленой шляпке, спряталась под веткой, злобно прищурив глаза, словно готовясь напасть.
– Старина Хатч! – вздохнул Чарн. – Старушка Мехитабель!

Часть вторая
С той стороны двери

Стоктон мечтает о подходящей компании

Утром Питер встал в кислом настроении. Оказалось, он потерял охотничий нож «Мтек» с пистолетной ручкой, и потому стонал, проклиная все на свете, мотался по комнате, перетряхивая и роняя вещи и скуля, что нож просто обязан быть где-то здесь, пока Стоктон не приказал ему уняться, пригрозив оставить дома, как старую бабку.
После кофе и блинов охотники собрались на чердаке, одетые в камуфляж осенних тонов – бежевый с болотно-зеленым. Все при оружии, кроме Кристиана, вооруженного лишь блокнотом для набросков. Он оклемался после вчерашнего приступа тошноты, глаза сияли ожиданием, взгляд перескакивал с одного на другого, точно наступило утро Рождества и кругом царил дух любви и товарищества. Стоктон размышлял, не вызовет ли такой безудержный оптимизм головную боль у всех прочих. Слишком бурную радость стоило бы запретить и охранять от нее окружающих, как от пассивного курения. Чтобы ослабить свербящую под веками боль, пришлось открутить крышку термоса и хлебнуть кофе, изрядно сдобренного ликером «Айриш крим».
Чарн присоединился к ним последним, сегодня он меньше всего напоминал ведущего детской передачи. Со вскинутым на плечо карабином «Марлин 336» он двигался с уверенностью заядлого, опытного охотника.
– Один из вас не мог дождаться утра и пытался открыть дверь ночью, – сообщил Чарн, оглядывая попутчиков. Кристиан покраснел, Чарн снисходительно улыбнулся. – Попробуете еще раз, мистер Торопыга?
Кристиан опустился на колено. Взялся за ручку – все замерли – и толкнул дверь.
На деревянный пол замело несколько сухих листьев, пахнуло осенью. Кристиан задержался на пороге, вглядываясь в открывшиеся за дверью сумерки, вздохнул и выполз наружу. С той стороны донесся его серебристый восторженный смех. Стоктон опрокинул в себя новый глоток кофе.

Питер жаждет действовать

Вслед за Кристианом вылез Питер – с пыльного чердачного пола на голую холодную землю, под гребень нависшей скалы.
Поднялся на ноги и обнаружил, что стоит на прогалине, на склоне холма – как в природном амфитеатре, очерченном выцветшей травой. Повертелся кругом, оглядывая окрестности. Вокруг в беспорядке валялись поросшие мхом валуны. Хотя… При ближайшем рассмотрении оказалось, что не в таком уж беспорядке – валуны образовывали неровный полукруг, словно зубы в нижней челюсти какой-нибудь ископаемой твари. Одинокое полузасохшее дерево, кривое и сгорбленное, раскинуло ветви над руинами. Руинами ли? Или святилищем какого-то древнего жестокого культа? А может, аналогом современного театра? Кто знает? Только не Питер Стоктон.
На плечо легла рука отца. В траве посвистывал ветер.
– Прислушайся, – велел отец.
Питер наклонил голову, через секунду глаза его расширились.
– С-с-смерть, с-с-смерть, с-с-смерть, – шуршали стебли.
– Это смерть-трава, – объяснил отец. – Если неподалеку люди, она шепчет, как только подует ветер.
Небо над ними походило на запятнанную кровью простыню.
Питер оглянулся – мистер Фоллоуз как раз пролезал сквозь дверцу, чтобы присоединиться к остальным. На этой стороне дверной проем был высечен из грубого камня, сама дверь проделана в склоне холма, уходившего круто вверх. Последним выполз Чарн и закрыл за собой дверь.
– Сверим часы, – скомандовал он. – На моих сейчас 5:40 утра. К 5:40 вечера мы должны быть на обратном пути. Если открыть дверь хоть на минуту позже полуночи, вы не увидите ничего, кроме каменной плиты. И тогда вы застряли. В нашем мире дверь открывается каждые три месяца. Но каждые три месяца там – это девять месяцев здесь, полный срок беременности. А раньше не выйти. Снова дверь откроется только в день летнего солнцестояния, двадцать первого июня. Если у вас плохо с математикой, то… впервые я открыл дверь в этот мир тридцать семь лет назад. Здесь же за это время прошло девятьсот девяносто девять.
– Число зверя, – вспомнил Кристиан.
– Число зверя – шестьсот шестьдесят шесть, – возразил Питер, который много знал о Сатане, инквизиции и Томе Савини.
– Так ты переверни девятьсот девяносто девять вверх ногами, – объяснил Кристиан.
– Говорю по собственному горькому опыту, – перебил их Чарн, – вам не понравится тут застрять. Я провел в здешнем мире большую часть восемьдесят пятого года, меня преследовали фавны, предавали вурлы, пришлось заключать гнусную сделку с големом и служить у генерала Горма Жирного. И еще тут всегда сумерки. Закат догоняет закат. Если мы разойдемся и кто-нибудь не найдет дороги назад, считайте, что он остался.
Господи, как же он любит поговорить, думал Питер. Не охотник, а лектор прямо.
Они двинулись за Чарном по извилистой ленте грубых каменных ступеней. Под ногами трещали высохшие ветки, палые листья взвивались в воздух на каждом шагу.
Внезапно все застыли, услышав вдали громовой рев.
– Огр? – спросил Стоктон.
Чарн кивнул. Рев повторился – тоскливый, безнадежный.
– Брачный сезон, – пояснил Чарн, снисходительно прищелкнув языком.
Винтовка болталась и колотила Питера по спине, ствол цеплялся за ветки. Мистер Фоллоуз предложил помочь понести. Вроде спокойно, без досады. Питер только рад был скинуть лишний груз. Он считал, что и так слишком много тащит. Да и охоту он не то чтобы любил. Сидеть в засаде вообще ненавидел, тем более отец не разрешал брать телефон. Сидишь-сидишь и ни-фи-га не происходит! Разве что стрелять потом прикольно. Он мысленно взмолился всем здешним варварским богам, кем бы они ни были, чтобы добыча появилась поскорее, пока он совсем не подох со скуки.

Кристиан жаждет ночи

Они спускались все ниже и ниже. Кристиан услышал отдаленный шум воды и поежился от удовольствия, как будто уже прыгнул в прохладные волны.
Чарн повел их прочь от ступеней, в лес. Пройдя около ярда, он остановился и ощупал черную шелковую ленточку, свисающую с низкой ветки. Многозначительно кивнул и углубился в отравленный лес. Следуя цепочке таких же неприметных лент, они прошли не более полумили и добрались до укрытия, которое располагалось в двадцати футах над землей и было сложено из лапника на перекрестье ветвей дерева, напоминавшего дуб и все же дубом определенно не являвшегося. На высокой ветке висела замшелая лестница, Чарн опустил ее с помощью раздвоенной палки.
В укрытии нашлось два стула, полка с запыленными стаканами и книга в бумажной обложке под названием «Похоть за двадцать баксов», на случай, если кто-то захочет скоротать время за чтением. Щель высотой в фут и шириной фута в три открывалась на склон холма. Сквозь деревья поблескивала вода.
Поднимавшийся последним Чарн просунул в укрытие голову и плечи.
– Я соорудил этот шалаш в две тысячи пятом и не стрелял отсюда с две тысячи десятого. Поскольку наш год в здешнем мире идет за три, уверен, никто не ждет из этих мест никакой угрозы. Отсюда видно лестницу и часть берега. Мне надо проверить остальные укрытия и поставить несколько ловушек на вурлов. Если повезет, будет кем заменить Хатча и Мехитабель. Услышу выстрел – прибегу к вам, меня в сумерках подстрелить не бойтесь: я точно знаю, что́ именно видно из щели, и попадать в ваше поле зрения не имею ни малейшего желания. Выслеживайте фавнов! Их тут множество, наверняка скоро покажутся. Если что: запретов на добычу самок и молодняка у меня нет, мясо у них не менее вкусное, но трофеем считается лишь голова самца!
Он вскинул два пальца в шуточном салюте и спустился, аккуратно замаскировав за собой вход.
Кристиан сел на один из стульев, но тут же вскочил, чтобы рассмотреть паутину в темном углу. Вытканные пауком нити складывались в надпись: «Мухам – бесплатно!»
Кристиан почти беззвучно позвал Питера посмотреть. Питер изучил паутину и постановил, что так мух не заманишь.
Стоктон повалился на второй стул, расстегнул карман и достал фляжку. Отхлебнул глоток кофе, вздохнул и предложил фляжку Фоллоузу, однако тот помотал головой.
– Не могу поверить, что все это по правде, – пробормотал Кристиан, переворачивая страницу блокнота и лениво принимаясь за новый набросок. – Как во сне.
– Интересно, сколько тут сейчас времени? Почти ночь или почти день? – поинтересовался Стоктон.
– Возможно, это еще не решилось. Может повернуть что так, что этак, – предположил Кристиан.
– А ты бы чего хотел? – спросил Фоллоуз.
– Конечно, ночи! Самое интересное всегда бывает ночью. Вдруг монстры повылезают. Было бы здорово повесить на стену голову вервольфа.
Питер гоготнул. Забрал у Фоллоуза свою винтовку и шлепнулся с ней прямо на пол.
– Надеюсь, вервольфа не будет, – пробормотал Стоктон над ободком термоса. – После того, сколько мы заплатили, чтобы попасть сюда, на серебряные пули денег уже в обрез.

Фоллоуз готовится

Прошел час, за ним второй. Кристиан и Питер съели сэндвичи. Стоктон валялся на стуле, сонный и довольный, потягивая ирландский кофе. Фоллоуз стоял у окна, вглядываясь в темноту. Пульс бился быстро, но без напряжения; пожилой солдат был возбужден и взволнован, точно в очереди на американские горки. Как всегда перед охотой.
– А я бы хотел на нее посмотреть, – подал голос Кристиан. – На сновидицу. Эй, мистер Стоктон! Вы так и не ответили: девочка это или все-таки взрослая девушка?
– Ну сам я ее видел только издали, и мне показалось…
Фоллоуз подался назад и вскинул руку, призывая к тишине. Питер застыл, глядя в щель на склон холма под ними. Не оборачиваясь, Фоллоуз поманил к себе Кристиана.
По ступеням поднимались три силуэта. Один, самый высокий, нес факел, пылающий голубоватым огнем. Бараньи рога закручивались по обеим сторонам его головы, на ходу он придерживал за плечо детеныша в слишком широком, не по росту, жилете, на месте будущих рожек на голове малыша топорщились мохнатые бугорки. Самка шла следом, с корзинкой в руках.
– Они твои, Питер, – объявил Фоллоуз. – Винтовку я заряжал сам.
– Целься сразу в старшего, – предложил Стоктон.
Питер смерил добычу сосредоточенным взглядом. Взвесил оружие в руке, как будто собирался метнуть его, вместо того чтобы выстрелить. И в конце концов заявил:
– Если я зацеплю детеныша, они застрянут возле него, и мы сможем перестрелять всех троих.
– Неплохая мысль, – кивнул отец. – Все-таки есть у тебя голова на плечах. И через минуту будет еще одна – на стене у Чарна.
– Давай! – подбодрил Кристиан.
Питер спустил курок.

Охотник открывает счет

Оружие слабо щелкнуло.
Сконфуженный и недовольный Питер выдернул магазин. Пусто.
– Охренеть! – взревел он. За спиной грохнул опрокинутый стул. – Мистер Фоллоуз, да оно не заряжено!
Питер оглянулся, побагровел и тут же побелел. Кристиан перевел взгляд с фавнов на то, что творилось в укрытии.
Отец Питера кувыркнулся назад вместе со стулом, из груди его торчала черная рукоять боевого ножа. На красном, надутом, взмокшем лице застыло недоумение, словно он только что прочел банковскую выписку, где сообщалось, что все его сбережения как корова языком слизнула. Кристиан отстраненно сообразил, что видит перед собой тот самый нож, который утром безуспешно искал Питер.
Питер вытаращился на отца.
– Пап?
Фоллоуз стоял подле Стоктона спиной к мальчикам и пытался сдернуть с плеча умирающего винтовку. Стоктон молчал – ни крика, ни стона, – лишь глаза его дико таращились в никуда.
Питер прыгнул мимо Кристиана и попытался схватить прислоненный к стене здоровенный CZ 550 Фоллоуза, однако онемевшие от шока пальцы только свалили карабин.
Попытка Фоллоуза тоже не увенчалась успехом – ремень все еще плотно держался на плече Стоктона, а сам он крепко сжимал приклад в последней попытке сопротивляться.
Фоллоуз оглянулся.
– Брось, Питер, – велел он.
Питеру наконец удалось захватить карабин. Он передернул затвор, чтобы убедиться, что тот заряжен.
Фоллоуз перепрыгнул через свою жертву и повернулся к мальчикам лицом. Ремень все еще держался на плече Стоктона, а сам он сжимал приклад, но Фоллоуз схватился за дуло, положил палец на спусковой крючок и направил ствол на Питера.
– Брось, – повторил он бесцветным голосом.
Питер выстрелил. Раздался оглушительный грохот, сопровождаемый тошнотворным визгом. Вспыхнувшая белым пламенем щепка отлетела от древесного ствола сзади и чуть справа от Фоллоуза. Пока она разлеталась в воздухе, Фоллоуз сбросил руку Стоктона и нажал на спуск. Голова Питера дернулась, рот открылся, и лицо приобрело типичное для него выражение туповатой оторопи. Черно-красная дыра над левой бровью могла бы вместить два пальца.
Кристиан услышал чей-то крик, но кроме него и Фоллоуза живых в укрытии не осталось, и через миг он понял – кричит сам. Он уронил блокнот и вскинул обе руки к лицу в попытке защититься, прося и умоляя о чем-то, чего не слышал из-за звона в ушах.
Полог укрытия приподнялся, и внутрь заглянул Чарн. Фоллоуз наконец вырвал винтовку у Стоктона и направил ствол на Чарна. Тот мгновенно рухнул вниз, полог за ним закрылся. Снизу донесся глухой стук и хруст листьев.
Фоллоуз, не оглядываясь, откинул полог и исчез.

Кристиан в бегах

Долгое время Кристиан не двигался. По крайней мере, ему оно показалось весьма и весьма долгим, хотя в этом сумеречном мире бег минут было трудно отследить. Часы Кристиан не носил, а телефон остался в родном мире. Во всяком случае, штаны, которые он промочил от страха, успели остыть до ледяного холода.
Кристиан конвульсивно передернулся. Поднял голову и посмотрел в щель для стрельбы. Фавны давно исчезли со ступеней. Сумеречный холм казался пустынным.
С тошнотворной ясностью до него вдруг дошло, что надо возвращаться к дверце. Кристиан подобрал блокнот – сам не зная зачем, просто потому, что это была его вещь, там хранились его рисунки – и пополз по деревянному полу укрытия. Возле трупа Стоктона он заколебался. Мертвые глаза все так же таращились в потолок. Термос выпал из руки, кофе вылился и впитался в доски. Вероятно, стоило выдернуть нож из груди охотника, однако тот вошел слишком глубоко, лезвие застряло между ребер. От перенапряжения Кристиан всхлипнул. Можно, конечно, вернуться к Питеру и забрать у того CZ 550, но дыра у друга во лбу выглядела так страшно, что Кристиан покинул убежище безоружным.
Неловко сполз по веревочной лестнице. Подниматься-то было легко, не то что теперь, на трясущихся ногах.
Спустившись на землю, Кристиан осмотрелся в полутьме и начал двигаться поперек склона в сторону каменных ступеней. Взгляд его зацепился за черную шелковую ленточку, и он понял, что идет верно.
Он прошел уже порядочное расстояние и успел вспотеть, когда услышал крики и стук копыт, будто меж деревьев мчался табун пони. Меньше чем в дюжине шагов от себя Кристиан увидел пару фавнов, скачущих сквозь сумерки. Один сжимал изогнутый клинок, похожий на восточный скимитар, другой держал нечто напоминающее метательные шары болас: тяжелые камни на связке кожаных ремешков.
Тот, что нес скимитар, легко перепрыгнул поваленное дерево, двигаясь с грацией оленя, затем поднялся по холму и исчез из виду. Второй, с болас, проскакал за ним несколько ярдов и вдруг застыл на месте. Обернулся, оглядел склон и остановил взгляд на Кристиане. Кожистое, покрытое рубцами лицо не выражало ничего, кроме высокомерного презрения. Кристиан вскрикнул и кинулся вниз с холма.
В темноте он тут же врезался в какой-то ствол, его занесло в сторону, он потерял опору под ногами и упал. Покатился. Ударился плечом об острый камень и покатился еще быстрее, все вниз и вниз, набирая скорость. В какой-то момент он, казалось, взлетел в воздух вместе с вихрем палых листьев. И наконец впечатался в очередной ствол, который и задержал падение.
Кристиан был слишком напуган, чтобы остановиться и обследовать ушибы и раны. Он поднял глаза на вершину и футах в пятидесяти от себя увидел смотрящего прямо на него фавна. Во всяком случае, так ему показалось. Это вполне могло быть сухое дерево или кусок скалы, однако Кристиан буквально ошалел от страха. Он вскочил на ноги и побежал, хромая и дыша с присвистом. Вся левая сторона тела взрывалась болью. Скатываясь с холма, он подвернул лодыжку и где-то посеял блокнот.
Долговязый и хлипкий, Кристиан несся по тропе вдоль берега. Река оказалась широкой, примерно как четырехполосное шоссе, впрочем, на первый взгляд не очень глубокой. Вода шипела и бурлила над каменистым дном, собиралась в темные омуты и снова неслась вперед. В укрытии, где одновременно сидело несколько людей, создалось какое-то подобие душноватого тепла, но тут, у реки, Кристиан отчетливо видел, как вырывается изо рта его собственное дыхание.
Где-то вдалеке пропел рожок, охотничий рожок – долгий, заунывный звук. Кристиан затравленно обернулся и едва не упал. В почти ночной темноте сияли факелы, не меньше дюжины синих искр, мигающих вдоль запутанных лестниц на склонах холмов. Значит, там бродят десятки фавнов, вышедших на охоту за человеком. За ним.
Он ринулся бегом.
Однако ярдов через сто споткнулся о камень и тяжело шлепнулся на четвереньки.
Постоял так, переводя дух. И внезапно с изумлением заметил на том берегу лиса, который глядел на него яркими, смеющимися глазами. Кристиан и зверь уставились друг на друга, и вдруг лис взлаял:
– Человек! Тут человек! Сын Каина! Умертвите его! Явитесь сюда, умертвите его, и я налакаюсь его крови!
Кристиан всхлипнул и шарахнулся прочь. И вновь побежал – до тошноты, до звездочек в глазах. Мир вокруг качался и плыл, плыл и качался…
Он действовал инстинктивно. Поскольку фавн возник справа, Кристиан вильнул влево и кинулся в реку. Она оказалась глубже, чем он думал. За три размашистых шага он ушел в воду по колено. Ноги тут же онемели.
Он рванулся вперед, чуть не потерял дно под ногами, погрузился до самого паха и вскрикнул было в голос от ледяного холода, но у него тут же перехватило дыхание. Еще через несколько отчаянных шагов он споткнулся и ушел под воду с головой. Пришлось выгребать против течения, которое оказалось неожиданно мощным.
Добравшись до середины реки, Кристиан заметил дольмен. Плоская каменная плита величиной с крышу гаража покоилась на шести неустойчивых каменных столбах. В центре сооружения стоял древний неровный алтарь, на котором мирно спала девочка в белой ночной сорочке. Зрелище напугало Кристиана, однако страх гнал его вперед. Из темноты выступил Фоллоуз. Перед тем как войти в реку, он разулся и сейчас стоял по щиколотку в воде. В то время как мальчишка спотыкался, падал и почти тонул, охотник, казалось, знал, куда ступать, и ни разу не погрузился глубже, чем по середину икры.
У берега вода была по пояс, и Кристиан, чтобы вылезти, вцепился двумя руками в скользкую траву. «С-с-с-смерть, с-с-с-смерть!» тут же зашипела трава и, пучками вырываясь из рук, спихнула его обратно в реку. Кристиан погрузился по шею и разрыдался. Снова рывком бросил себя на берег и заколотил по нему, извиваясь в грязи, как животное – кабан, пытающийся выбраться из трясины, – пока не добрался до сухой земли. Останавливаться было нельзя, и он побежал мимо дольмена.
Кругом раскинулся заросший травой луг, ближайшие деревья виднелись в сотнях футов отсюда, и Кристиан понимал: если рванет к лесу, его будет легко достать из винтовки. Кроме того, он измучен и трясется от холода. Лучше всего где-нибудь спрятаться и переговорить с Фоллоузом. В конце концов, он, Кристиан, никогда никого не убивал, он невинен как младенец! А остальных бывший солдат убрал не столько за то, что они уже сделали, сколько за то, что собирались сделать. А это нечестно! И вообще – Фоллоуз ведь тоже стрелял! В льва!
Кристиан нырнул за один из каменных столбов, подтянул колени к груди и постарался не всхлипывать.
Из своего смехотворного укрытия он видел девочку. Лет девяти, розовая и румяная, со светлыми, длиной до плеч, волосами, которые словно только что кто-то расчесал, к груди она прижимала букет лютиков. В здешнем краю, где все выглядело увядшим и умирающим, они казались только что сорванными.
На дольмен упал голубоватый, дрожащий отсвет факела.
– Видел ли ты когда-нибудь более чистое лицо? – мягко спросил Фоллоуз.
Он выступил из темноты – в одной руке винтовка, в другой факел, под мышкой подобранный где-то блокнот. Не глядя на Кристиана, сел на край большого камня возле сновидицы и вперил в нее благоговейный взгляд.
Потом кинул блокнот на землю и достал из-за пазухи небольшой стеклянный пузырек, затем второй, третий… Всего их оказалось пять. Открутил с первого черную крышку и поднес к губам спящей девочки, хотя пузырек был пуст – или казался пустым.
– Этот мир слишком долго задерживал дыхание, Кристиан, – проговорил Фоллоуз. – И теперь наконец-то вздохнет. – Он откупорил очередной пузырек и снова поднес его к лицу спящей.
– Дыхание? – прошептал юноша.
– Дух королей, – с легким кивком подтвердил Фоллоуз. – Дыхание льва, слона, леопарда, буйвола и носорога. Они нейтрализуют вред, причиненный отравителем, генералом Гормом, пробудят ее и мир вместе с нею.
Опустошив каждый из пустых пузырьков, Фоллоуз вздохнул и устало вытянул ноги.
– Как я ненавижу обувь. Господь избавил мой род от обуви. А уж эти ваши жуткие, неуклюжие ступни!
Кристиан перевел взгляд на черные блестящие копыта, которыми оканчивались лодыжки Фоллоуза, и не закричал лишь потому, что сил у него уже не оставалось.
Фоллоуз заметил его ужас, и губы его тронула легкая усмешка.
– Мне пришлось ломать лодыжки – дробить и сращивать заново, понимаешь? Когда я впервые попал в ваш мир. Потом исправлять, уже с помощью врача, которому был обещан миллион долларов за молчание, и он получил его, звонкой монетой.
Фоллоуз отвел в сторону кудрявую прядь и указал на кончик уха.
– К счастью, я не горный фавн, а обычный, равнинный. У горных уши как у оленей из вашего мира, а у нас – как у людей. Хотя я с радостью дал бы обкорнать себе уши ради нее. Да что уши! Сердце бы вырвал и преподнес ей собственными руками – влажное, истекающее кровью, стучащее.
Фоллоуз поднялся и сделал шаг к Кристиану. Факел, который он ни на секунду не выпускал из рук, поменял цвет с голубого на пронзительный, ядовито-зеленый. Посыпались искры.
– Мне и факел не нужен, – продолжал он, – чтобы понять, кто ты есть. Можно было и рисунки не смотреть, и так ясно, что у тебя на душе.
Он кинул блокнот к ногам Кристиана.
Кристиан опустил глаза на карандашные наброски: головы льва, зебры, девочки, мужчины, ребенка… Ветерок лениво листал страницы: оружие… охота… Кристиан перевел остекленевший, перепуганный взгляд на факел.
– Почему он меняет цвет? Во мне же нет никакой угрозы!
– Чарн не очень хорошо разбирается в терновых факелах. Они меняют цвет не вблизи угрозы , но вблизи порока .
– Я никогда никого не убивал! – возразил Кристиан.
– Верно. Только радовался, когда убивали другие. Кто хуже, Кристиан, – тот, кто в открытую идет на поводу у своей злобной натуры, или тот, кто не пытается его остановить?
– Вы сами убийца! В Африке вы стреляли в льва!
– Я отправился в Африку, чтобы освободить столько моих царственных друзей, сколько смогу. Что и сделал, перечислив не такие уж большие деньги в правильные руки. Дюжина слонов и пара дюжин жирафов. Львов я заразил одной из болезней вашего нечистого мира, чтобы вернуть им достоинство и свободу. Что касается старика, которого я застрелил, он и так готов был прыгнуть в высокие травы небесной саванны. За день до охоты я попросил у него прощения, и он даровал мне его. Ты ведь тоже с ним говорил, сразу после выстрела. Помнишь, что ты сказал ему, пока он истекал кровью?
Лицо Кристиана сморщилось, в глазах защипало.
– Ты спросил, каково это – умирать. Он хотел показать тебе, и ему это почти удалось. Как жаль, что ты избежал его когтей! Тогда мне не пришлось бы делать грязную работу.
– Но я раскаиваюсь! – закричал Кристиан.
– А как же, – согласился Фоллоуз. – Я тоже.
Он опустил ствол, и холодный металл коснулся правого виска Кристиана.
– Стойте, я… – взвизгнул Кристиан.
Его голос потонул в раскатистом грохоте.

Сновидица пробуждается

После Фоллоуз уселся возле девочки и принялся ждать. Долгое время ничего не происходило. Фавны подтягивались ближе к дольмену, однако почтительно стояли снаружи, заглядывая под крышу. Самый старший, Фогивнот, пожилой фавн с неровным шрамом на кожистом лице, завел песню. Он выпевал бывшее имя Фоллоуза, которое тот оставил в родном мире, когда выскочил через маленькую дверь в мир чужой, унося с собой последние сокровища, чтобы собрать дух королей и вернуть сновидицу к жизни.
На небе забрезжила бледная перламутровая заря, девочка зевнула и потерла кулачком заспанные глаза. Подняла дремотный взгляд на Фоллоуза и, сперва не узнав его, озадаченно нахмурила брови. И вдруг рассмеялась.
– Ой, Слоуфут! Ты что же это, вырос без меня? А куда делись твои гордые рожки, милый? И с кем я теперь буду играть? Ну нет, нет тебе прощения!
К тому времени как Фоллоуз избавился от человеческой одежды, а Фогивнот обрезал ему волосы кинжалом с широким лезвием, девочка уже сидела на краю алтарного камня, болтая ногами над травой, а фавны опускались перед ней на колени и склоняли головы, готовые получить благословение.

Мир просыпается с Нею

Чарн в третий раз стиснул зубы, чтобы не потерять сознание. Как только дурнота прошла, он пополз снова, потихоньку переставляя руки и отдыхая. Двигался он медленно, одолевая не более десяти ярдов в час. Перелом левой лодыжки – и довольно тяжелый. Падение с веревочной лестницы не прошло для Чарна даром, что дало Фоллоузу весомое преимущество.
В каменном полукруге сидело шестеро фавнов, готовых схватить каждого, кто попытается сбежать через каменную дверцу. Однако Чарн все еще был вооружен. Он упорно полз выше и выше, стараясь избегать смерть-травы, которая зашипела бы, увидев его, и двигался так тихо, что даже чуткие уши фавнов не улавливали ни единого шороха. Над прогалиной нависал уступ скалы. На него можно забраться только с одной стороны, другая почти отвесна, а земля под ней слишком рыхлая. Сверху тоже особо не подберешься. Зато если уж доползти туда с оружием, перестрелять с него сидящих на прогалине фавнов – как нечего делать.
А вот сто́ит ли открывать огонь – вопрос. Вдруг засаду куда-нибудь отзовут? Или откуда-то вовремя покажется Кристиан и отвлечет их на себя? С другой стороны, если фавнов внизу станет еще больше, тогда лучше тихо ускользнуть. Один раз Чарн уже продержался в этом мире целых девять месяцев, он знает голема, который не прочь заключить сделку. У генерала Горма Жирного всегда найдется работа для плохого парня со стволом.
Чарн притаился за гнилым бревном и вытер пот со лба. Над ним нависало одинокое, похожее на бук дерево с выжженной сердцевиной. Под ним на краю прогалины зашуршали кусты, и сквозь них проскользнул еще один фавн по имени Фогивнот, с его пояса свисали каменные болас. Этого Чарн знал хорошо. Много лет назад он промахнулся и оставил шрам у него на лице. Чарн мрачно ухмыльнулся. Он очень не любил проигрывать.
С появлением Фогивнота Чарн принял окончательное решение: перебить всех сейчас, пока не подошли остальные. Он стянул с плеча «ремингтон», пристроил ствол на бревно и прицелился в Фогивнота.
И тут на дереве что-то застрекотало, зашуршало, защелкало.
– Убийца! Сын Каина! – завизжал вурл, глядя на Чарна с высохшей ветки. – Спасайтесь! Он вас всех перестреляет!
Чарн крутнулся и вскинул винтовку. Поймал вурла в прицел, нажал на спуск. И услышал лишь негромкое металлическое щелканье. Он в полном изумлении вытаращился на старенький «ремингтон». Сам ведь заряжал его перед выходом! Осечка? Быть того не может. Чарн чистил и смазывал оружие раз в месяц, независимо от того, собирался ли его использовать.
Он все еще пытался переварить случившееся, когда по лицу его ударила какая-то веревка. Чарн подскочил, петля тут же соскользнула на шею и затянулась. Лассо дернулось. У Чарна перехватило дыхание, его проволокло назад – через гнилое бревно к обрыву, откуда он рухнул и прокатился по траве. Удар выбил из легких остатки воздуха. Ребра треснули. Сломанная лодыжка взорвалась болью. В глазах, как мошкара, замелькали черные точки.
Чарн валялся на земле всего в десяти футах от заветной дверцы. Когда в глазах прояснилось, ему показалось, что небо стало светлее – почти лимонного цвета. Вдалеке плыли легкие облачка.
Правой рукой он потянулся за винтовкой, но как только трясущиеся пальцы нащупали приклад, кто-то выдернул ее с другой стороны. Чарн захрипел, попытался ослабить веревку на шее – безуспешно. Его снова потащили, он лягался и выкручивался, проезжая под сухим деревом, нависшим над природным амфитеатром.
– Оружие вам не поможет, – сказал Фоллоуз откуда-то сверху. Чарн видел только его черные копыта. – Я вытащил магазин прошлой ночью, когда вы были наверху с Кристианом.
Лассо провисло, и Чарн смог чуть-чуть ослабить петлю и глотнуть воздуха. Он поднял глаза на Фоллоуза. Тот был наголо обрит, и на голове явственно выделялись пеньки давным-давно спиленных рогов. Со спины его заливал красновато-золотой, как новая медная монета, небесный свет.
Возле Фоллоуза, держа его за руку, стояла девочка. Она сурово глядела вниз, на Чарна… Тяжкий, холодный, безжалостный взгляд королевы.
– Вот он и пришел за вами, мистер Чарн, – проговорила она. – Наконец-то вы встретились.
– Кто? – спросил перепуганный, ничего не понимающий Чарн. – Кто пришел?
Фоллоуз перекинул свой конец лассо через сук нависшего дерева.
– День! – ответила девочка, и, словно по команде, Фоллоуз вздернул брыкающегося Чарна на воздух.

Запоздалые

Когда мои родители ушли, они ушли вместе.
Сначала папа написал пару писем. Одно – в отделение полиции Кингсворда. Видел он очень плохо – к тому времени уже три года официально считался незрячим, – и письмо вышло коротким и неразборчивым, почти нечитаемым. В нем сообщалось, что в голубом «Кадиллаке», припаркованном в гараже отцовского дома на Кин-стрит, полиция найдет два тела.
Все эти годы за папой ухаживала мама; но за три месяца до того ей поставили диагноз прогрессирующей деменции, и ее состояние быстро ухудшалось. Оба боялись стать долгосрочной обузой для меня, их единственного сына, и решили уйти сами, пока еще в силах. Папа искренне извинялся за «все тяготы и хлопоты», которые повлечет за собой их выбор.
Второе письмо он оставил для меня. Писал, что просит прощения за кошмарный почерк, но я же в курсе, как у него с глазами; а «мама не хочет писать тебе сама, боится слишком расчувствоваться». Мама сказала папе: хочу умереть прежде, чем забуду всех, ради кого стоило жить. И попросила помочь ей с самоубийством. А он в ответ признался, что уже пару лет «готов покончить со всем этим дерьмом», и до сих пор останавливало его только одно – мысль о том, как же она без него останется.
Еще папа писал, что я классный сын. Я – лучшее, что было в его жизни, писал он. И мама тоже так думает. Просил не сердиться на них (как будто я мог на них сердиться!) Он надеется, что я пойму. Наступила такая точка, когда жить дальше просто нет смысла.
«Я говорил это тысячу раз, но верю, что некоторые слова не теряют силы, сколько их не повторяй. Так вот: я люблю тебя, Джонни. И мама тебя любит. Не грусти слишком долго. Это правильно, когда дети переживают своих родителей. Быть может, это единственный счастливый конец, доступный человеку».
Оба конверта он запечатал, положил в почтовый ящик и повернул наверх красный жестяной флажок. Потом пошел в гараж, где на пассажирском сиденье «кадди» ждала его мама. Двигатель работал, пока не кончился бензин и не разрядился аккумулятор. Машина была старая, еще с кассетным магнитофоном, и они ушли под звуки «Портрета Джоан Баэз». Мне думается, что папа обнимал маму правой рукой, а она положила ему голову на грудь; но так ли было на самом деле, не знаю. Когда в гараж вошла полиция, я был в Чикаго, вел «уолмартовскую» фуру с красным виноградом. В последний раз увидел родителей в морге, с лиловыми от удушья лицами. Такими мне и пришлось их запомнить.
Компания грузоперевозок, на которую я тогда работал, выкинула меня на мороз. Когда копы позвонили мне на мобильник, я просто развернулся и поехал в аэропорт, так и не доставив груз. Пара «Уолмартов» на Среднем Западе лишилась своего красного винограда, начальство взбесилось: вот так я оказался на улице.
Мои старики умерли так, как захотели и как сами выбрали. И жизнь прожили так же. Хотя с виду, наверное, этого не скажешь. Что у них было? Одноэтажный дом в захолустном городке в Нью-Хэмпшире, двадцатилетний «кадди» и куча долгов. На пенсию они вышли одновременно, а до того мама преподавала йогу, а папа был дальнобойщиком. Они не разбогатели, не прославились и даже дом свой полностью выкупили, только прожив в нем двадцать пять лет.
Но мама читала папе вслух, когда он готовил, а папа читал маме, когда она гладила. Каждые выходные они собирали паззл из тысячи элементов, каждый вечер вместе разгадывали кроссворд в «Нью-Йорк Таймс». Курили траву, много и с удовольствием, – и в машине перед тем, как уйти из жизни, сделали по паре затяжек. Как-то раз на День благодарения, когда мне было девятнадцать, мама нафаршировала травой индейку: ох, как меня потом тошнило! Сам я так и не понял, в чем кайф от травки; они посмеялись и смирились.
Папа судил, наверное, больше тысячи игр Малой лиги. Мама волонтерила для Берни Сандерса, Ральфа Нейдера и Джорджа Макговерна. Никто так усердно и с таким оптимизмом не сражался в заведомо безнадежных битвах! Однажды я сказал, что у нее аллергия на победителей, а папа воскликнул: «И слава богу, иначе у меня не было бы ни единого шанса!» А еще они гуляли, держась за руки.
И оба обожали библиотеку. Когда я был маленьким, мы отправлялись туда каждое воскресенье после обеда. А первым рождественским подарком, который я помню, стал ярко-голубой конвертик, и в нем читательский билет.
Вспоминая наши визиты в библиотеку, я почему-то всегда думаю о первом снеге. И вижу, как папа сидит за исцарапанным деревянным столом в зале периодики, под витражным окном, где изображен средневековый монах, склонившийся над манускриптом, и в свете лампы с зеленым абажуром читает «Атлантик». Мама ведет меня в детский зал с огромными диванами простых и ярких цветов – красными, синими, зелеными – и оставляет там на воле. Если она мне понадобится, я всегда знаю, где ее найти: сидит под огромной пластмассовой совой в очках и читает Дороти Сейерс.
Для них это было важное место. Мои родители и познакомились в библиотеке – в каком-то смысле. Мама жила в соседнем городке Фивер-Крик, в кирпичном домике при церкви, со своим отцом – мрачным и нервным англиканским священником. Папа проводил в Крике лето, работал на свалке у своего дяди. Каждую неделю в Фивер-Крик приезжал из Кингсворда Библиобус: в нем-то они и встретились. В те дни в библиотеках можно было брать не только книги, но и грампластинки. Стояло Лето Любви – и мои тогда-еще-не-родители поспорили о том, кому достанется единственный экземпляр «Портрета Джоан Баэз». Наконец заключили соглашение: пластинку возьмет мама, но папа сможет приходить в дом священника, когда захочет, чтобы ее послушать. И все лето напролет – сначала на полу в спальне, потом и в кровати – они вместе слушали Джоан Баэз.

* * *

Я никогда не думал стать библиотекарем. И пришел сюда через пять недель после похорон только с одной целью: вернуть книгу, просроченную на много лет.
Папа и мама оставили по себе гору неоплаченных медицинских счетов и еще долг в сотню тысяч долларов за кредит, взятый для моего высшего образования. Напрасная трата денег. Я получил степень бакалавра английской литературы в Бостонском университете, но в чисто финансовом смысле это дало мне куда меньше, чем двухмесячный курс водителей грузового транспорта.
Я остался без работы с двенадцатью сотнями в банке и без всяких надежд на страховку: какая там страховка при самоубийстве! Адвокат отца, Нил Беллак, посоветовал избавиться от всего, что я точно не хочу сохранить на память, и продать дом. Если повезет, это позволит мне оплатить неподъемные родительские долги и оставаться на плаву, пока не подвернется работа еще в какой-нибудь транспортной компании.
Так что я распахнул настежь двери отцовского дома, закупил пару сотен больших и прочных мусорных мешков, взял напрокат вакуумный пылесос и принялся за работу. В последний год папа и мама запустили дом. Им было тяжело всем этим заниматься, а мне теперь тяжело на это смотреть: везде горы пыли, мышиные какашки на паркете, половина лампочек перегорела, на обоях в темном коридоре между гостиной и хозяйской спальней завелась плесень. Пахло кремом «Бен-гей» и заброшенностью. Я понял вдруг, что это я забросил родителей в последний год их жизни, – и теперь был рад поскорее от всего этого избавиться. С каждой выброшенной вещью – все меньше мыслей о злосчастных последних месяцах, о подступающей слепоте и деменции, с которыми им пришлось бороться в одиночку, о том, как они готовились к последнему путешествию на старом «кадди», как решились уехать от всех своих горестей, не выезжая из гаража. Груды одежды и заплесневелые одеяла я отнес в «Доброе дело». Диван выволок во двор и повесил картонку с надписью большими буквами: «БЕСПЛАТНО». Даже бесплатно никто не забирал, но я оставил его там: пусть гниет под дождем.
Сунув метлу глубоко под кровать и пошуровав там в надежде вымести пыль, я извлек пару папиных носков и мамину обувную коробку. Заглянул туда, думая, что найду туфли, – но вместо туфель с удивлением обнаружил квитанции неоплаченных штрафов за неправильную парковку и превышение скорости почти на две тысячи долларов. Самый ранний штраф за нарушение правил парковки был выписан в Бостоне в 1993 году! Еще там лежал неоплаченный счет от зубного, от 2004 года, видеокассета «Когда Гарри встретил Салли», взятая напрокат в «Блокбастер-видео», и книга в бумажной обложке под названием «Еще одно чудо». Книга была библиотечная; с первого взгляда я понял, что ее мама тоже взяла в прошлом веке – и так и не вернула. К заднему форзацу приклеен конвертик из плотной бежевой бумаги, в нем пожелтевшая карточка-формуляр, на карточке штамп с датой возврата. Реликвия из древней, сказочной эпохи до «фейсбука». Если за просрочку в библиотеке взимают по десять центов в день, возможно, мы задолжали библиотеке целый дом. Или, по крайней мере, стоимость самой книги.
Зубной врач, которому мама так и не заплатила, в 2011 году вышел на пенсию и переехал в Аризону. «Блокбастер-видео» давным-давно сменился магазином мобильных телефонов. О штрафах за парковку можно было не думать: что взять с мертвой? Оставалась книга. И я сунул «Еще одно чудо» в карман мешковатой армейской куртки и двинулся в путь.
Был конец сентября, но погода стояла совсем летняя. Вокруг старинных кованых фонарей на углах улиц вилась мошкара. На одной лужайке трое аккордеонистов в полосатых рубахах и штанах с подтяжками развлекали нескольких слушателей. На веранде кафе-мороженого все столики занимали детишки и их родители. Не будь автомобилей, легко было бы вообразить, что на дворе 1929 год. Я шел в библиотеку – и впервые за месяц с лишним не чувствовал, как изуродован горем. Не то чтобы оно прошло, но, пожалуй, немного отпустило.
По белым мраморным ступеням я поднялся в величественное здание городской библиотеки, под медным куполом восьмидесяти футов высотой. Шаги эхом отдавались от стен. Я не помнил, когда был здесь в последний раз, и жалел, что так долго сюда не заглядывал. Библиотека походила на собор: то же возвышенное, величественное спокойствие. Только пахло здесь не ладаном, а книгами.
Я подошел к внушительной стойке розового дерева, ища глазами ящик, в который можно опустить книгу. Но ящика не было. Вместо него на стойке стояла табличка, гласившая: «ВСЕ ВОЗВРАТЫ ПРОСИМ СКАНИРОВАТЬ». И рядом черный лазерный сканер с пистолетной рукоятью, вроде тех, что можно увидеть на выходе из супермаркетов. Я осторожно подошел ближе, думая провести сканером по обложке и пуститься наутек, но пожилая дама за стойкой помахала мне рукой, призывая подождать. Другой рукой она прижимала к уху телефон. Показала пальцем на сканер, а затем выразительно провела ладонью по горлу, словно перерезала себе глотку. Не работает! Что ж, сказал я себе, подожду, пока она освободится, попрошу обновить мой читательский билет, и, когда библиотекарша отвернется, как-нибудь незаметно суну просроченную книгу за стойку. Обсуждать штрафы за просрочку мне не хотелось, смерть мамы – тем более.
Подойдя к застекленной витрине, я принялся разглядывать новые поступления местных авторов. Среди них нашлась книжка в картинках с безумного вида коалой на обложке, под названием «Это есть нельзя!», и мемуары женщины, которую в детстве похитили инопланетяне, потом она выучила язык дельфинов, а теперь добивалась официального разрешения на брак с морской свиньей. Изданные за свой счет, разумеется. «Ну и дали бы ей выйти замуж за свинью, в чем проблема?» – подумал я. А в центре, конечно, романы Брэда Долана, любимого сына Кингсворда. Я с ним однажды встречался: он выступал у нас в школе перед восьмым классом. Меня в нем очаровало все: старомодные усы, кустистые брови, раскатистый бас, клетчатое пальто и кепка, и даже то, как он изучал нас немигающим взором, суровым и пристальным – так смотрит полководец на карту вражеской территории.
Вскоре после этого я прочел все тринадцать его романов. Читал с утра до вечера, даже в школе под партой; тут мне частенько приходилось зажимать себе рот, чтобы заглушить смех. Вы, конечно, знаете эти книги: все названия с восклицательными знаками. «Умри, смеясь!» – роман о вьетнамской войне: авиация США применяет во Вьетнаме новое химическое оружие, от которого люди начинают безудержно хохотать над всем вокруг и умирают в конвульсиях, а единственным противоядием оказывается секс. «Крибле-крабле-бумс!» – о мире, в котором волшебные палочки защищены второй поправкой, а герой ищет человека, который распилил надвое его жену. «Все под знамя!» – о том, как вице-президентом Рональда Рейгана становится шимпанзе Бонзо, потомок той самой обезьяны, с которой молодой Рейган снимался в фильме «Бонзо пора спать». Стало ли в этих уморительных историях меньше веселья от того, что Долан покончил с собой? Вряд ли. Хотя, пожалуй, какая-то горчинка в них появилась. Словно ешь сахарную вату, когда у тебя сломан зуб: чувствуешь сразу и сладость, и боль. И сахарное облако, и кровь.
– Нет, мистер Галлахер, привезти вам книгу мы не сможем, – говорила тем временем по телефону библиотекарша. – Могу придержать для вас Билла О’Рейли, но вам придется прийти за ним самому. И не забудьте захватить те книги, которые сейчас у вас на руках.
Я обернулся. Библиотекарша напоминала хоббита: маленькое квадратное личико, седые кудряшки. Она встретилась со мной взглядом и грустно покачала головой. Из трубки доносилось неразборчивое, но явно негодующее кваканье.
– Дорогой мой, мне очень жаль, поверьте, меня это тоже совсем не радует. Но наш библиобус попал в аварию и восстановлению не подлежит. И даже будь у нас библиобус, мистер Хеннесси больше у нас не работает. У него отобрали права. Да. Да, именно это я и сказала. И читательский билет тоже! А мистер Хеннесси – единственный водитель, у которого была необходимая квалифика…
С того конца провода донесся возмущенный вопль, а затем мистер Галлахер с грохотом швырнул трубку. Библиотекарша поморщилась.
– Еще один довольный клиент? – сказал я.
Она вздохнула.
– Это мистер Галлахер из апартаментов «Сиринити». Читает только Билла О’Рейли и Энн Коултер, только печатные издания в твердых обложках, и помоги нам бог, если мы не привезем ему то, чего он хочет! Начинает выяснять с пристрастием, на что же мы тратим городской бюджет, в который он платит налоги. Иногда очень хочется ему ответить: «Лично на ваши налоги, мистер Галлахер, мы выписываем «Еженедельник социалиста»!»
– Не знал, что вы еще и развозите книги по домам, – заметил я. – А пиццу заодно не делаете?
– Дорогой мой, мы ничего больше не развозим, – покачала головой библиотекарша. – С тех пор как новый библиобус превратился в груду металлолома, а…
– Дафна, сколько можно называть его «новым»? – донесся мужской голос из задней комнаты. – Он на ходу с 2010 года – вполне почтенный возраст. Пусть совершеннолетия еще и не достиг, но судить его за содеянное уже можно!
Дафна закатила глаза.
– Наш бедный более новый  библиобус ни в чем не провинился, чего не скажешь об этом несчастном пьянчуге – его водителе! Люди вроде Сэма Хеннесси наводят меня на мысль, что смертная казнь не так уж плоха!
– Послушай, он просто разбил машину, – отозвался голос из задней комнаты. – Даже ни одного ребенка не задавил… слава богу. И в свою защиту могу заметить, что у него имелись оба качества, необходимых для этой работы: нужные нам водительские права – и готовность работать за скромную плату!
– А какие водительские права вам требуются? – услышал я вдруг собственный голос. – Класса Б?
Послышался скрип офисного кресла на колесиках, и в поле моего зрения появился человек из задней комнаты. Возраст неопределенный – такому может быть и пятьдесят пять, и семьдесят пять. Серебристая седина, в которой еще виднеются золотистые нити, яркие голубые глаза, пристальный взгляд. Пожалуй, есть что-то от фотомодели преклонного возраста, из тех пожилых, но бодрых джентльменов, что сплавляются на каноэ где-нибудь посреди рекламы «Виагры». Одет в твидовый костюм, заметно потертый на локтях и коленях, галстук свободно болтается на шее.
– Точно, – ответил он.
– У меня есть права класса Б. И если тот библиобус, что помоложе, восстановлению не подлежит, – значит, где-то у вас есть и другой библиобус, постарше?
– Постарше? – повторила библиотекарша. – Да это настоящее ископаемое!
– Ну-ну, Дафна! – примирительно отозвался человек в твидовом костюме. – Хотя что верно, то верно, в последние годы мы его вывозим только на парад Четвертого июля.
– Ископаемое! – повторила Дафна, уже обращаясь ко мне.
Человек в твиде почесал горло, откинулся в кресле, чтобы лучше меня разглядеть.
– Вы занимаетесь грузоперевозками?
– Занимался, – ответил я. – Пришлось уволиться, чтобы уладить кое-какие семейные дела. Скажите, о какой машине речь?
– Хотите взглянуть? – предложил человек в твиде.

* * *

Несколько секунд я разглядывал этот библиобус молча, а потом спросил:
– Слушайте, а на чем он ездит? На неэтилированном бензине? Или на кальянном пару?
Ральф Таннер вынул изо рта свою ливерпульскую трубку и ответил так:
– Как-то раз этот библиобус остановил на дороге патрульный и начал выяснять, кто его разрисовывал. Сказал, что арестует художника за нарушение общественных приличий. А нынешний наш начальник полиции очень строго подходит ко всему, что связано с наркотиками, поэтому требует, чтобы мы держали библиобус здесь, в четырех стенах и взаперти.
Помимо просторной стоянки под открытым небом, которую библиотека делила с мэрией и отделом городского благоустройства, в ее распоряжении находился старый каретный сарай. Лошадей здесь уже почти сто лет не бывало, но все еще пахло лошадьми. Большое, неуклюжее дощатое здание походило на амбар: через щели в крыше и в стенах сочился дневной свет, на стрехах под крышей ворковали голуби. Отдел благоустройства держал здесь большую поливальную машину и маленький, с машинку для гольфа размером, снегоочиститель для тротуаров и парковок. А позади них стоял старый библиобус.
Это был переоборудованный грузовой автофургон, «Интернэшнл харвестер» 1963 года, трехосный, с двенадцатью колесами – и весь покрытый вырвиглазной психоделической росписью. Над пассажирским сиденьем расположился Марк Твен с открытым ртом, из которого, бурля и пенясь, вытекала Миссисипи всех цветов радуги. Гек и Джим, и с ними Гусеница из «Алисы» с трубкой во рту, плыли на плоту вдоль правого бока фургона. Гусеница выдыхала мощную струю дыма: дым заворачивал за угол и на заднем бампере превращался в океан. Здесь из волн появлялся Моби Дик, а на нем висел Ахав и целился гарпуном ему в глаз, тут же в ярко-лазурных глубинах мелькал «Наутилус». На левом боку фургона океанская пена взмывала ввысь и собиралась в облака; дождь лился на Шерлока Холмса, который ползал по земле с лупой, не замечая, что над ним, высоко в грозовых тучах, парит Мэри Поппинс со своим зонтиком.
– Кто же его водил в те годы? Чич и Чонг? – спросил я. Бросил косой взгляд на Ральфа Таннера и добавил: – Или вы сами?
Он рассмеялся в ответ.
– Боюсь, шестидесятые я проворонил. Эра Водолея наступила для других, а я в это время смотрел «Остров Гиллигана». И эпоху диско пропустил. Даже ни разу не надел брюки клеш. Вместо этого носил галстуки, жил в Торонто и работал над диссертацией о Блейке, надеясь сказать новое слово в литературоведении; а потом научный руководитель вернул мне этот «кирпич», приложив к нему флакон жидкости для розжига. Слишком поздно я понял, что молодость стоило провести иначе. Заглянете внутрь?
Он кивнул на дверцу в задней части фургона. Я распахнул дверь, и складная лесенка из двух изъеденных ржавчиной ступенек с грохотом выпала мне навстречу, приглашая зайти.
Стальные полки были пусты, с флуоресцентных ламп на потолке свисали клочья паутины. С некоторым удивлением я увидел позади кабины водителя замечательный стол красного дерева, сверху обитый кожей и прикрепленный к полу. Середина «библиотечного зала» застелена ковровой дорожкой цвета шоколада. Я провел ладонью по пустой полке – рука немедленно покрылась серой пыльной перчаткой.
– За сорок лет все изрядно запылилось, – заметил Таннер у меня за спиной. – Но машина на ходу и, думаю, сколько-то еще протянет. Был бы лишь водитель…
Я уже понимал, что хочу получить эту работу. Понял еще прежде, чем узнал, что работа для меня здесь есть.
Имелось практическое соображение: я сидел на мели, а низкооплачиваемая работа – все же лучше, чем никакой. И потом, какие часы они ни предложат – определенно выйдет меньше, и значительно меньше, чем за рулем грузовой фуры, где порой приходится проводить по десять-двенадцать дней, не заезжая домой.
Но, честно говоря, все эти практичные мысли пришли мне в голову уже задним числом. Просто… видите ли, каждый день, с утра до ночи, с ночи до утра, я проводил в доме, где умерли отец и мать, – а теперь вдруг почувствовал, что… даже не знаю… как будто они прислали за мной этот фургон. Это они дают мне возможность сбежать из самого тоскливого и безрадостного летнего лагеря на свете. «Садись за руль, сынок, это твой шанс!» – словно услышал я, и по рукам побежали мурашки. Я не мог отделаться от мысли, что мама специально не стала возвращать в библиотеку «Еще одно чудо», чтобы книгу вернул я – и сам вернулся туда, где началась их с папой история.
– А что, вы сказали, случилось с прошлым водителем? – спросил я.
– Пока ничего не говорил, – ответил Ральф и, дернув губами, перекинул незажженную трубку в другой угол рта. – Этот Сэм Хеннесси, местный парень, бросил работать на полную ставку, чтобы сосредоточиться на двух своих любимых занятиях: чтении и варке домашнего пива. Но права класса Б у него остались, и он сам предложил водить наш новый библиобус – просто чтобы совсем без дела не сидеть. Увы, Сэм любил не только варить пиво, но и потреблять – и в обеденный перерыв тоже. Ну и вот, месяц назад едет он на нашем библиобусе – другом, том, что поновее, – и вдруг чувствует: что-то его в сон клонит. Надо бы выпить чашечку кофе, решает он. И сворачивает в ближайший «Макдоналдс». В прямом смысле. Проломил стену и въехал в зал. Слава богу, у него на пути никто не сидел! Но как подумаешь, сколько там всегда детишек… – Ральф вздрогнул, а затем спросил, хочу ли я заглянуть в кабину водителя.
По дороге к переднему бамперу он показал мне панель в правом борте фургона. За ней находился дизельный генератор, подающий ток для отопления и освещения «библиотечного зала».
– В том библиобусе, что поновее, у нас даже стояла пара компьютеров для посетителей. А в этом, думаю, можно держать для той же цели пару планшетов. Регистрировать книги очень легко, для этого есть приложение в телефоне… – И он начал рассказывать о разных тонкостях библиотечного дела, как будто уже принял меня на работу.
Я залез на подножку и заглянул в кабину. Посреди нее торчал из пола переключатель скоростей, похожий на трость джентльмена – массивный, гладкий, с полированной круглой рукоятью орехового дерева. Пол был усыпан сухими листьями. Радио, судя по виду, работало только на средних волнах.
– Ну, что скажете? – спросил он.
Я открыл дверь, огляделся кругом и сел на водительское сиденье боком, свесив ноги наружу.
– Хотите знать, что я думаю о машине? Или об этой работе?
Ральф неторопливо утрамбовал большим пальцем табак в трубке, поджег его спичкой из коробка, втянул в себя воздух – и наконец, выпустив из угла рта серый клуб дыма, ответил:
– Слышали присказку о парне, который съездил в Англию и потом рассказывал, какая там кошмарная еда? Все в ней, говорит, хуже некуда – и качество, и количество! Так вот, о вашей зарплате и о часах, которые мы вам предлагаем, можно сказать то же самое. Это не то что не полная ставка – даже не полставки. Во вторник и четверг шесть часов, в среду восемь. Деньги? На школьном автобусе вы куда больше заработаете!
– Зато водителю школьного автобуса приходится вставать в шесть утра. Нет уж, спасибо! И потом – как я и сказал, мне здесь нужно уладить кое-какие семейные дела.
– Понимаю, – медленно ответил Ральф. И мне вдруг подумалось: он что, знает? Кингсворд – не такой уж маленький город, четвертый по величине в штате… но все же, как ни крути, довольно маленький. – А с биографией у вас все в порядке?
– Вроде ничего из ряду вон. Пять лет водил фуры в «Винчестер Тракинг», и ни один «Макдоналдс» на моем пути не пострадал. А профессиональная подготовка мне не требуется? Не нужно иметь диплом по библиотечному делу – или как это сейчас называется?
– У Сэма Хеннесси не было никаких дипломов. Лорен Хейес – тот, что водил вот этот библиобус почти тридцать лет, – до того, как пришел к нам, работал в технической библиотеке ВВС США, но и у него никаких званий и регалий не было. – Подняв брови, Ральф окинул библиобус ласковым взглядом. – Вот удивится старина Лорен, когда увидит, что его машина снова на ходу!
– А он еще жив?
– Конечно! Живет в апартаментах «Сиринити», там же, где и наш друг мистер Галлахер, готовый читать что угодно, лишь бы автор работал в «Фокс-ньюс». – Помолчав немного, Ральф добавил: – Лорен любил эту машину. И в две тысячи девятом, уходя, отдал мне от нее ключи. – Он перевел на меня задумчивый взгляд. – Мы готовы были отправить ее на пенсию, и он решил, что уйдет вместе с ней. У него, видите ли, произошел неприятный случай за рулем. Ничего особенного, но Лорен чертовски перепугался. Ехал по городу и вдруг перестал понимать, где находится. Да и до того случались разные странности: Лорен говорил, например, что кто-то попросил у него такую-то книгу, а потом оказывалось, что этот человек умер лет десять назад.
– Как жаль! – ответил я, сразу подумав о прогрессирующей деменции – и о маме. – А вы уверены, что он узнает машину, если теперь ее увидит?
Ральф поднял на меня недоуменный взгляд.
– Э-э… да, конечно! Боюсь, я создал у вас неверное впечатление. Может, Лорен и стал забывчивым, но не больше, чем любой другой в его возрасте. А так-то ум у него ясный. По-прежнему обыгрывает меня в «пьяницу». Мы с ним играем в карты в последний четверг каждого месяца, и он всегда выигрывает. Нет, уверяю вас, Лорен не глупее нас с вами!
– Но… вы сказали, он ехал по городу и вдруг перестал понимать, где он?
– Именно так, – ответил Ральф. – И это его сильно потрясло. Он даже не понимал, какой сейчас год: шестьдесят пятый, семьдесят пятый или какой-то еще. Все вокруг менялось, в каждом квартале – свое десятилетие. Он испугался, что так и не найдет дорогу домой, в двадцать первый век. – И, взглянув на часы, переменил тему: – Ладно, мне пора возвращаться к работе. Перерыв на кофе и так затянулся. Пришлите мне свои данные по электронной почте, хорошо? Мой мейл найдете на сайте библиотеки. Надеюсь, очень скоро мы с вами продолжим разговор.
Я вышел за ним следом, подождал, пока он запрет каретный сарай, и пожелал доброго вечера. Потом стоял и смотрел, как он идет прочь, и сизый дымок из его трубки сливается с серым туманом, стелющимся вдоль дороги. Пока мы были внутри, сгустился туман.
Он уже скрылся в библиотеке, когда я вдруг сообразил, что «Еще одно чудо» так и осталось у меня в кармане.

* * *

Кажется, я видел их несколько раз прежде, чем понял, что они такое. Призраки – называл я их про себя поначалу. Теперь знаю, что был не прав.
«Запоздалые» – такое имя дал им Лорен Хейес. Но этого названия я не знал, пока в один сырой и пасмурный день сразу после Рождества не услышал из его собственных уст.
Однажды – всего через пару недель после того, как сел за руль старого библиобуса, – я увидел на тротуаре девочку с мамой. Девочка в шапке с ушами, как у Микки-Мауса, прыгала через лужицы, оставленные недавним дождем. Мать, в цветном платке на голове, несла большой бумажный пакет с надписью «Вулворт». Помню, я еще подумал: странно, во времена моего детства «Вулворт» в центре Кингсворда действительно был, но он ведь закрылся в 1990-м! Остановившись на светофоре, я взглянул в зеркало заднего вида – но девочки с мамой уже не было. Кто они? «Запоздалые»? Не знаю.
В другой раз в Пансионе святого Михаила – одном из домов престарелых, куда я заезжал по вторникам, – в фургон поднялись две сморщенные старушки, похожие, как сестры. Ко мне не обращались, а сразу начали рыться в книгах, что-то обсуждая между собой. Прислушавшись, я понял, что они говорят о Теде Кеннеди и инциденте в Чаппакуиддике. «В этой семье все мужчины распутники!» – сказала одна, а другая ей возразила: «При чем тут это? Он просто свернул не в ту сторону!» И только когда они ушли, я вдруг сообразил: они ведь говорили в настоящем времени. Как будто все произошло на днях, и Тед Кеннеди еще жив.
В начале ноября я впервые понял,  с чем столкнулся. Впервые по-настоящему встретился  с Запоздалым – человеком, поднявшимся ко мне в фургон из другого времени.
По четвергам мой путь пролегал через Уэст-Фивер, жалкий недогородишко на самом краю округа. В границы Уэст-Фивера входит немного пастбищ, куда больше болот, несколько заправок и единственный торговый центр, известный в округе как «Мужской». Связано это название с ассортиментом. В «Мужском» имеется лавка фейерверков, оружейный магазин, винный магазин, тату-салон и магазин для взрослых с пип-шоу в задней комнате. Отправившись в «Мужской» в пятницу вечером с сорока долларами в кармане, вы сможете напиться в хлам, получить минет от стриптизерши, вытатуировать на плече ее имя, пальнуть ракетой в небеса, а заодно купить ствол, чтобы наутро было из чего пустить себе пулю в лоб.
Два акра незаасфальтированной стоянки «Мужской» делит с приземистым двухэтажным зданием – комплексом малогабаритных квартир. Приличное число матерей-одиночек с маленькими детьми и пожилых опустившихся пьяниц называют это место… нет, не домом. Вряд ли хоть кто-то из них скажет: «Здесь мой дом». Когда живешь в малогабаритке, «дом» – это либо то, что ты потерял, либо то, что надеешься приобрести когда-нибудь, в неопределенном будущем. А здесь – просто что-то вроде дешевой запущенной гостиницы, куда пускают постояльцев на долгий срок, так что можно перекантоваться, пока не подвернется что-нибудь получше. Хотя для многих «перекантоваться» растягивается на годы.
Этого Запоздалого я увидел, когда заезжал на стоянку. Он был в красной стеганой куртке и клетчатой кепке с большими ушами вдоль розовых от мороза щек. Поднял руку в перчатке и мне помахал, я помахал в ответ и больше о нем не думал. День стоял холодный и сырой, стоянка тонула в сером тумане. Десять часов утра, а ощущение такое, словно уже сумерки.
Я нажал красную кнопку на приборной доске – и держал до тех пор, пока генератор у меня за спиной не пробудился к жизни; затем вышел из кабины и пошел открывать заднюю дверь. Человек в кепке с ушами уже меня ждал. Он улыбнулся, но как-то неуверенно.
– А где тот, другой парень? Заболел, что ли? – спросил он; при каждом слове с губ срывались облачка пара.
– Мистер Хеннесси? У него произошла авария, и он сейчас не работает.
– А я-то думал, что стряслось! – проговорил он. – Все нет вас и нет – как будто полвека назад в последний раз заезжали!
Мне показалось странным, что он не заметил разницы между старым библиобусом, на котором приехал я, и новым, на котором Хеннесси врезался в «Макдоналдс». Однако я промолчал – просто открыл заднюю дверь и впустил его в фургон.
Здесь гудели обогреватели и жужжали флуоресцентные лампы. Мужик в кепке с ушами протиснулся мимо меня; я придержал ему дверь, глядя в сторону многоквартирного дома. Обычно приезд библиобуса вызывал среди местных общее оживление: шумные детишки и их замученные матери толпой высыпали на улицу. Но сейчас тут не было ни души. Над дорожками, ведущими к дому, клубился густой серый туман; все напоминало пейзаж из фильма об апокалипсисе. Я поднялся по ступенькам и закрыл за собой дверь.
– Надеюсь, мне от вас не слишком достанется. – С этими словами «ушастый» извлек из кармана книгу в выгоревшей на солнце твердой обложке, когда-то землянично-розового цвета. Роберт Хайнлайн, «Тоннель в небо». – Задержался я с возвратом, это уж точно! Но не я виноват. Если бы мог добраться до библиотеки своим ходом, уж будьте уверены, не стал бы вас дожидаться!
– Если бы все в округе могли добраться до библиотеки своим ходом, я остался бы без работы. Так что не беспокойтесь, – ответил я. – И штраф за просрочку вам платить не придется. Поскольку библиобус некоторое время не работал, всем его клиентам мы прощаем просрочки.
– Вот так-так, дела-делишки! – воскликнул он – ни дать ни взять какой-нибудь веснушчатый парнишка-фермер из «Шоу Энди Гриффита». – Хотя за просрочку такой книжки и пару пенни заплатить не жалко! Она того стоит!
– Согласен, – кивнул я. – Тоже люблю раннего Хайнлайна.
Он повернулся к полкам, с широкой довольной улыбкой обвел их взглядом.
– Да, чтиво что надо! Все как и должно быть в отличной истории. Никаких долгих предисловий – сразу к делу. На первой же странице герой попадает в хорошенькую переделку – и ты уже оторваться не можешь, ждешь, как же он выпутается. Я, знаете ли, всю неделю стою за прилавком в хозяйственном. И когда сажусь вечером с книжкой, хочу попасть в какую-то другую жизнь. Такую, какой у меня никогда не будет. Поэтому и люблю читать что о троллях, что о копах, что о разных знаменитостях. И еще мне нравится, когда герои в книжке умно рассуждают – представляю себя на их месте и примеряю их мысли.
– Только не слишком умно – иначе разрушится иллюзия.
– Тоже верно. Что нужно для хорошей книги? Парень, у которого жизнь поинтереснее, чем у нас с вами, – раз. Какая-нибудь передряга – два. А еще люблю, когда дело происходит в каких-нибудь таких краях или временах, где нам никогда не побывать: в Москве, на Марсе или там в двадцать первом веке. На службу в НАСА я точно не попаду, на билет в Европу денег не хватит. Честно сказать, с деньгами сейчас туго – слава богу, хотя бы библиотека работает бесплатно!
– Вам никогда не побывать в двадцать первом веке? – переспросил я. В первый миг мне подумалось, что он оговорился.
– Ну сейчас мне шестьдесят шесть, так что посчитайте сами, – спокойно и просто ответил он. – Конечно, теоретически все может случиться – но мне ведь будет уже сто два года! А если бы в сорок четвертом, под японским шквальным огнем, мне кто сказал, что еще двадцать-тридцать лет проживу, – я бы перед ним на колени бухнулся и ноги ему целовал от счастья! Так что не стоит жадничать. Куда мне тянуть еще тридцать лет? Хватит и того, что уже прожито.
Что я ощутил при этом ответе? Легкий мороз по коже головы, но никакого страха – только озадаченность и любопытство. Ни на секунду не подумал, что он меня разыгрывает, хотя пришла другая мысль: возможно, он психически болен. Одинокие старики из малогабаритных квартирок нередко путают реальность с фантазиями. Даже в странном восклицании: «Вот так-так, дела-делишки!» – чувствовалось что-то ребяческое, как будто в теле взрослого мужчины обитал подросток.
– Сейчас две тысячи девятнадцатый год, – произнес я медленно и отчетливо, прежде всего желая посмотреть на его реакцию. – Будущее уже наступило.
– Это в какой книжке? – отозвался он, скользя взглядом по полкам. – Про путешествия во времени тоже люблю! Но больше всего мне нравятся боевики про ракеты и бластеры.
Немного подумав, я попробовал зайти с другой стороны:
– У нас есть пара романов Брэда Долана о путешествиях во времени. Правда, они не похожи на Хайнлайна. Долан пишет более… как бы сказать… литературно.
– Брэд Долан? – переспросил «ушастый». – Как же, знаю этого парнишку! Газеты мне привозил. Точнее, матушка его привозила, а он обыкновенно спал на пассажирском сиденье. Давненько это было! – Мужчина потер шею, и улыбка его стала тревожной. – Он ведь сейчас там,  верно? За океаном. Как же время летит! Кажется, только вчера тащил тюк с газетами – а теперь, гляди-ка, М-16 через плечо и продирается где-то там сквозь джунгли. Опять все как с Кореей, та же история. И что мы там забыли, вот чего я понять не могу? Что мы все куда-то лезем? И тогда в Корею, и теперь во Вьетнам. Своих проблем, что ли, мало? У нас вон церкви стоят пустые, парни ходят с волосами до жопы, а девчата в таких коротеньких юбочках, что хочется им пальто одолжить прикрыться… Сказать по правде, и книгомобиль этот ваш выглядит так себе. Ну зачем вы его так размалевали? Что сказать-то хотели? Непонятно, что развозите – книжки или коноплю!
Я рассмеялся, однако почти сразу оборвал смех, заметив, что мой собеседник недоуменно поднял брови и смотрит на меня с вежливой, но напряженной улыбкой. Как бы говоря: «Не понимаю, что тут смешного, – но ладно, не будем спорить, просто оставим эту тему».
Он изучал полки с книгами, а я изучал его. Голову под волосами еще странно покалывало, в остальном я чувствовал себя прекрасно. Если этот старикан все-таки меня разыгрывает, думал я, то играет он великолепно, полностью отдавшись своей роли. Однако на притворство это не похоже. Сама мысль, что этот человек действительно явился из середины шестидесятых, чтобы вернуть библиотечную книгу и, возможно, взять почитать что-то еще, не оказала на меня того действия, какого естественно было ждать. Это не пугало. Не тревожило. Скорее я чувствовал… больше всего тут подойдет слово «изумление» в старинном его смысле: восторженное благоговение перед неисчислимыми чудесами мира. Изумление – и что-то вроде благодарности.
Вдруг у меня мелькнула новая мысль – и, даже не дав себе труда ее додумать, я начал действовать.
– «Тоннель в небо» вам понравился, верно? Тогда могу предложить вам кое-что интересное. Читали «Голодные игры»? – С этими словами я снял с полки книг для подростков экземпляр «Голодных игр» и протянул ему.
Мужчина взглянул на обложку – гладкую черную обложку с вытисненной на ней золотой птицей – как-то неуверенно улыбнулся и поднес два пальца к левому виску.
– Нет, кажется, эту пропустил. А это тоже Хайнлайн, или… ох, извините. С глазами у меня, что ли, что-то неладно – никак не могу разглядеть, что на обложке нарисовано…
Я посмотрел на книгу. Все та же простая обложка. Перевел взгляд на читателя. «Ушастый» взирал на книгу сосредоточенно, даже с легкой тревогой. Нервно облизнул губы. Протянув руку, осторожно взял книгу у меня… и лицо его разгладилось, на нем снова появилась улыбка.
– Просто голова закружилась, – объяснил он. – И неудивительно: все утро лопатой махал – расчищал от снега проезд к дому сестры. А сегодня снова обещают снегопад, и завтра тоже… – Тряхнув головой, он снова взглянул на книгу и довольно улыбнулся: – Что ж, судя по картинке, почитать стоит! – И прочел вслух девиз на обложке: – «В далеком будущем Игры смертельно опасны… опаснее только любовь!»
Я тоже взглянул на книгу – и на миг в глазах у меня потемнело, все «поплыло», как будто я слишком быстро встал с постели.
Странный читатель держал в руках «Голодные игры», но я не сразу их узнал. Обложка по-прежнему бумажная, по-прежнему черная, но теперь на ней девушка в пламенеющем фантастическом мини-платье натягивает тетиву какого-то механического лука с лазерным прицелом. На лице у девушки ужас, но глаза горят праведным гневом. За спиной у нее – психоделические джунгли. Типичная обложка бульварного фантастического романа начала шестидесятых, точная во всех деталях, вплоть до цены в верхнем левом углу: «35 центов». О книжных иллюстраторах того времени мне кое-что известно, и я сразу подумал, что автор обложки – скорее всего, Виктор Кейлин. Или, может быть, Митчелл Хукс. Поищите их работы в Гугле, и сразу поймете, о чем я. Обложка была потрепанная, словно книга уже давно переходила из рук в руки.
Что-то остро и болезненно вонзилось мне в череп, за глазами, – словно чьи-то пальцы с двух сторон давили на виски. «Ушастый» смотрел на меня с беспокойством.
– Эй, приятель, с вами все нормально? – забеспокоился он.
Я не ответил. Вместо этого попросил:
– Можно взглянуть? – и забрал у него книгу.
Я держал ее в руках и по-прежнему видел цену: 35 центов. Но когда перевернул книгу, чтобы взглянуть на заднюю сторону обложки – это снова была простая, черная, блестящая обложка из моего времени. Перевернул обратно – вновь блестящий черный фон и вытисненная золотая птица. Я поднял голову и посмотрел на «ушастого». Он отвернулся и теперь, задрав голову, разглядывал верхнюю полку.
– Что-то я не все там вижу, – заметил он. – Названий не могу прочесть, все слова расплываются. Кое-что вижу ясно: вон «Дерево из Бруклина», вон книжки про Нарнию. Но те, что посредине… – Между «Деревом» и «Нарнией» стояли семь томов «Гарри Поттера». – Никак не разгляжу. Что такое? Мистер, может, у меня удар?
– Да нет, вряд ли, – ответил я.
Он вздохнул, улыбнулся мне и снова приложил ладонь к левому виску.
– Ладно, возьму книгу и пойду. Похоже, мне нужно прилечь.
– Подождите, я вас зарегистрирую, – попросил я.
Я сел за стол красного дерева, а он протянул свой читательский билет: Фред Мюллер, Гилеад-роуд, 46. Билет номер 1919. Штрих-кода, который можно просканировать телефоном, на нем, разумеется, не оказалось. Впрочем, если бы он и был… достав смартфон, я увидел черный экран и мерцающий на нем белый кружок, словно телефон завис и тщетно пытался перезагрузиться.
Мюллер, кажется, вовсе не заметил телефона. Скользнул по нему взглядом, как по пустому месту. Перед ним было воплощение будущего; двадцать первый век собственной персоной явился ему в облике айфона, изобретения куда более прекрасного и научно-фантастичного, чем все выдумки Хайнлайна или первого «Звездного пути»… а для него это было что-то не сложнее и не поразительнее карандаша. Впрочем, это меня не удивило. Ведь книг о Гарри Поттере он тоже не видел – не мог увидеть.  И, кажется, я понимал почему. Там, откуда он пришел, этих книг нет. Они еще не случились. А вот «Голодные игры» увидел – но не раньше, чем я передал книгу ему в руки, из настоящего в прошлое; и, оказавшись в его времени, книга из будущего приняла знакомую и понятную ему форму.
Впрочем, не уверен, что сразу все это осознал. В тот момент я скорее напоминал слепца, который ощупывает ногу слона и начинает смутно подозревать, что, возможно, это не ствол дерева, а огромное животное. По моим ощущениям, происходило нечто непостижимое; однако я чувствовал, что какая-то логика в происходящем есть – нужно только ее раскрыть.
– А печать поставить разве не надо? – спросил «ушастый», снова протягивая мне книгу.
И опять передо мной было дешевое издание шестидесятых с обложкой кисти Виктора Кейлина, хотя на сайте Кейлина, где собраны все его работы пятидесятых-шестидесятых, вы ее не найдете. Да и откуда ей там взяться? Ведь «Голодные игры» вышли в свет в 2008 году. К этому времени Фред Мюллер был мертв уже почти полвека. Умер он в январе шестьдесят пятого, мгновенно, от сердечного приступа, когда расчищал от снега подъезд к дому своей сестры. Скорее всего, вы об этом уже догадались. А я прочел в тот же вечер, выйдя в интернет с телефона – того самого, которого Фред не мог разглядеть. Я узнал, что он участвовал в битве при Суригао, одном из самых кровопролитных боев Тихоокеанской войны, и получил медаль «За доблестную службу». Еще узнал, что у него был сын, который на момент смерти отца, согласно некрологу, изучал математику в Англии, в Кембридже.
Фред положил на стол Хайнлайна, сунул под мышку невозможное издание «Голодных игр» и двинулся к выходу – к двери в боку фургона. Уже положив руку на дверную ручку, вдруг остановился, поколебавшись, взглянул на меня. Улыбнулся как-то неуверенно. Мне показалось, что он побледнел, и по левому виску стекает капля пота.
– Эй, – произнес он, – а можно вам задать странный вопрос?
– Конечно, – кивнул я.
– Вам никто не говорил, что вы похожи на привидение? – И, неловко рассмеявшись, коснулся лба, словно у него снова закружилась голова.
– Я, глядя на вас, хотел спросить о том же, – ответил я и засмеялся с ним вместе.

* * *

Едва он закрыл за собой дверь, как в эту дверь энергично застучали. Я вышел из-за стола, открыл – и увидел перед собой толпу матерей с сопливой малышней. День был солнечный, ясный, небо такое синее, что больно смотреть. Пока я говорил с Фредом Мюллером, владельцем читательского билета номер 1919, проживающим в доме 46 по Гилеад-роуд, Фивер-Крик, холодный серый туман рассеялся и исчез.
Я чуть шею не вывернул, оглядывая огромную стоянку и всю прилегающую территорию, – но не увидел ни следа Фреда Мюллера в красной стеганой куртке и кепке с ушами.
Не скажу, что это меня удивило.

* * *

Когда я вернул библиобус на библиотечную стоянку, было всего четыре часа, но уже стемнело и, кажется, собиралась метель. Я дошел пешком до кофейни по соседству, взял чашку кофе, вынул телефон и стал искать информацию сначала о Фреде Мюллере, потом о его сыне. На момент смерти отца сыну было двадцать с небольшим; сейчас ему за семьдесят, он вышел на пенсию и живет на Гавайях. В семидесятых годах он изобрел протокол, позволяющий компьютерам связываться друг с другом через телефонные сети. Стал одним из дюжины парней, что по праву называются отцами интернета. В кругах компьютерных гиков его считают гением. Он снимался в камео в фильме «Звездный путь: следующее поколение»; его имя упоминается в романе Уильяма Гибсона; он стал прототипом героя-ученого в одной из картин Джеймса Кэмерона. Зайдя к нему на сайт, я покрылся холодным потом. С фотографии смотрел на меня крепкий жилистый старик с клочковатой бородой, под пальмой, с доской для серфинга в руках. В пляжных шортах и… в футболке с надписью «Голодные игры». В «Фактах о себе» сообщал, что это его любимая книга. Он даже был научным консультантом фильма. Впрочем, он многие фантастические фильмы консультировал.
Я не мог отделаться от мысли, что, возможно, он прочитал эту книгу задолго до ее издания. Задолго до того, как появилась на свет Сьюзен Коллинз, которая ее написала. От этой мысли и вспотел. А от следующей меня натурально затрясло: что, если бы вместо «Голодных игр» я подсунул мистеру Мюллеру книгу про одиннадцатое сентября? Быть может, его сын смог бы предотвратить теракт?
В реальности всего произошедшего я не сомневался. Как тут усомниться? В кармане у меня лежала потрепанная книжка землянично-розового цвета с именем Хайнлайна на обложке. В кармашке на заднем форзаце у нее формуляр, и последнее имя читателя в нем – Фред Мюллер. И штамп с датой возврата: 13 января 1965 года. А умер он 17 января того же года, всего четыре дня спустя.
Успел ли он дочитать «Голодные игры» прежде, чем отказало сердце? Я надеялся, что да. Для меня, вечного книжного червя, нет ничего ужаснее, чем умереть над увлекательным романом, в пятидесяти страницах от конца.
– Не нарушу ход ваших мыслей, если присяду к вам за столик? – поинтересовался из-за моего левого плеча Ральф Таннер.
– Не беспокойтесь, – ответил я, оборачиваясь. – Ничего не нарушите – мои мысли топчутся на месте.
В одной руке он держал незажженную трубку, в другой чашку кофе. Если бы я хоть на миг об этом задумался, понял бы, что, скорее всего, здесь с ним столкнусь. Настало время вечерней трубки и последней порции кофеина, а других кофеен вблизи от нашей библиотеки не было.
– Ну как вам работа книгоноши? – поинтересовался Ральф, садясь на табурет напротив.
При виде его полуулыбки и пристальных голубых глаз меня вдруг пронзила мысль: он знает.  Вспомнился наш первый разговор – и то же ощущение: он знает о моих родителях, только из вежливости не поднимает тему. К тому времени мне стало казаться, что Ральф Таннер обо всем  знает чуть больше, чем говорит.
– Неплохо, – ответил я. – Сегодня один читатель вернул просроченный экземпляр «Тоннеля в небо» Роберта Хайнлайна.
– А, это для юношества! По мне, намного лучше того, что Хайнлайн писал для взрослых.
– Книга была очень сильно просрочена. Взял он ее в декабре тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Вернуть должен был в январе шестьдесят пятого, но внезапно умер и из-за этого сильно запоздал с возвратом.
– А, – сказал Ральф и отхлебнул кофе. Взгляд его скользнул в сторону. – Один из них.
– Значит, для вас это не новость? – уточнил я, вертя чашку в руках.
– С Лореном Хейесом время от времени такое случалось. Я вам об этом рассказывал. Хотя, должен сознаться, не стал уточнять, что он действительно встречал мертвых. Поначалу такое случалось раз, может быть, два раза в год. А потом – все чаще и чаще.
– Он поэтому ушел?
Ральф кивнул, по-прежнему не глядя на меня.
– Он считал… считал, что, когда был моложе и лучше умел концентрироваться, ему легче давалось удерживать библиобус здесь, в настоящем, где его место. А потом постарел, сделался рассеянным – и библиобус начал все чаще и чаще проваливаться в прошлое. Все больше наших клиентов оказывались… такими, как тот, кого вы сегодня встретили. Лорен называет их Запоздалыми.
Он снова отхлебнул кофе и продолжал – спокойно, неторопливо, так, словно мы обсуждали течь в бензобаке или запах грязных носков от обогревателя.
– Знаете, ведь, если вдуматься, ничего удивительного в этом нет. Зачем люди ходят в библиотеку? Чтобы поговорить с мертвыми. У нас на полках собраны лучшие умы давно ушедших поколений. Стоят и ждут, чтобы их заметили, чтобы к ним обратились. Ждут возможности нам ответить. В библиотеке живые беседуют с мертвыми постоянно, изо дня в день.
– Остроумная метафора. Однако сегодня утром я встретил совсем не метафору! На нем была мокрая стеганая куртка. Я чувствовал ее запах – запах овчины. И он не был мертв! То есть… погодите… разумеется, он мертв, это я знаю точно, умер больше пятидесяти лет назад. Но там, в библиобусе, он был…
– «Во сне явился мне Джо Хилл, живой, как ты и я », – вполголоса пропел Ральф, и я умолк на полуслове. Эту песню пела Джоан Баэз. И папа с мамой, услышав ее, всегда начинали подпевать.
– Он взял у меня другую книгу и, кажется – я не знаю точно, но так думаю – унес ее с собой. «Голодные игры». Господи, я дал ему книгу, написанную через полвека после его смерти!
К моему удивлению, Ральф широко и радостно улыбнулся:
– Отлично! Молодец!
– «Отлично»? А что, если я на хер… простите, к чертовой матери поломал пространственно-временной континуум? Ну, знаете, теперь Джона Леннона не убьют, или что-нибудь такое?
– Не убьют – и слава богу.
– Ну… да, но… черт, вы же понимаете, о чем я! Эффект бабочки. – Ральф все улыбался, и это начало меня злить. – А что бы произошло, если бы я дал ему книгу о Колумбайне?
– Разве он просил что-нибудь о массовых убийствах в школах?
– Нет.
– Значит, и думать об этом нечего. – Должно быть, Ральф заметил на моем лице досаду – и улыбнулся иначе, добрее, и даже дружески подтолкнул меня в плечо. – Лорен Хейес, с которым вам непременно надо познакомиться, считал, что они находят путь к нашему библиобусу лишь в конце жизни – и берут только такие книги, которые не смогут им навредить. И не нарушат естественного хода событий. Тот человек, с кем вы сегодня разговаривали, – он не все книги одинаково хорошо видел, верно? Некоторые не мог разглядеть?
Я молча кивнул. По спине бежали мурашки. Я не испугался, встретив человека из шестьдесят пятого года; но вести об этом спокойную, рассудительную беседу за кофе с работодателем оказалось по-настоящему жутко.
– Так вот: он мог взять только те книги, которые никому и ничему в его времени не угрожают. Скажу даже больше: только те, что ему подойдут. Как бы вам объяснить… Представьте себе: вы живете в пятидесятых, обожаете Агату Кристи – и вдруг, вообразите, прямо перед смертью вам выпадает возможность прочесть «Пропавшую девушку»! Да вы точно умрете… от счастья! И, судя по всему, что мы знаем, с человеком, которого вы сегодня встретили, это и произошло.
– Не говорите так, – попросил я, поморщившись. – Это ужасно.
– Да почему же? Право, смерть с хорошей книгой в руках – вовсе не самая страшная смерть. Особенно если речь о книге, которую вы просто не могли прочесть – книге, которая выйдет в свет через много лет после вашей кончины. Если вы не решите уволиться, то время от времени будете встречать и других… Запоздалых. И никогда не дадите им ничего такого, что может им навредить.
– А если то, что я им дам, изменит историю?
– Откуда нам знать? – снова загадочно улыбнулся Ральф. – Быть может, вы уже изменили историю! И за все, что мы здесь видим… – широким самодовольным жестом он обвел кофейню – посетителей, уткнувшихся в смартфоны, официантку, набирающую заказ в приложении, – …вы один в ответе! Не беспокойтесь об этом. Никакой другой истории, кроме той, которую мы знаем, у нас нет. И потом, люди приходят в библиотеку, чтобы стать умнее, или узнать что-то новое о мире, или развлечься. Что в этом может быть дурного? На мой взгляд, те Запоздалые, что посещают наш старый библиобус, просто балуют себя литературными десертами перед тем, как закроется ресторан.
– Что же, выходит, это награда от бога за праведную жизнь?
– Или от библиотеки, – ответил он, – за то, что эти обязательные люди даже после смерти стараются вернуть книги. Так что же, увольняетесь?
– Нет, – возразил я – и сам услышал в своем голосе ребяческое упрямство. – Я сейчас слушаю роман Майкла Кориты и могу сосредоточиться на аудиозаписи только за рулем.
Ральф рассмеялся.
– Надеюсь, вы его не покупали? У нас в библиотеке отличная подборка аудиокниг! – Он встал и взял со стола свою трубку. – Выйду-ка на улицу. Вряд ли здесь разрешено курить в зале. А вы не хотите как-нибудь сыграть в «пьяницу» со мной и с Лореном? Уверен, вам с ним найдется о чем поговорить.
И он направился к дверям.
– Мистер Таннер! – окликнул я.
Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся.
– А вы никогда не думали сесть за руль библиобуса самому? И посмотреть, кто вам встретится?
Он улыбнулся в ответ.
– У меня нет прав класса Б. Большие машины меня пугают. Спокойной ночи, Джон.

* * *

Следующие, должно быть, дней десять я ездил, прилипнув к окну и разглядывая тротуары в поисках людей, которые выглядят словно вышли из черно-белого кино. И колотило меня так, точно в фургоне библиобуса лежала тонна взрывчатки.
В кабине водителя никак не удавалось отрегулировать температуру. Обогреватель жарил на полную мощность, наполняя воздух неповторимым ароматом грязных носков; скоро я начинал обливаться потом, и рубашка прилипала к спине. Но стоило обогреватель выключить – и за несколько минут температура падала до нуля, начинали неметь ноги в ботинках, а пот на спине грозил замерзнуть. Что снаружи, то и внутри: меня бросало то в жар, то в холод, от нетерпения к тревоге. То я страстно желал встретить кого-нибудь не из нашего времени, то этого страшился.
Но дни шли, ничего не происходило; и пару бесплодных недель спустя я понял, что жду напрасно. Никто больше не придет. Эта мысль тяжело меня поразила. Не просто разочаровала – из меня словно сердце выдернули, и на смену тревоге пришло какое-то тупое оцепенение. В то время я приписывал свою депрессию тому, что произошло, когда попытался убраться в гараже, однако теперь, задним числом, понимаю; началось раньше.
Я уже закончил разбор спальни и маминого кабинета. Все туфли и шарфы отправились в «Доброе дело». Я опустошил шкаф с бумагами, все ненужные измельчил и выбросил, нужные сложил в стопку, чтобы разобрать как-нибудь потом. Выволок из дома еще с десяток огромных, набитых под завязку мусорных мешков.
И наконец, ясным воскресным утром, решил заглянуть в гараж. Весь дом купался в солнечном свете, блестели островки снега под деревьями. В такой светлый день, казалось мне, можно решиться на все – даже войти туда, где умерли твои отец и мать.
В гараже, сочась сквозь грязные, затянутые паутиной окна, солнечный свет бледнел, словно прокисшее молоко. Старого «кадди» не было, его увезла полиция, но осталась жирная черная копоть на белом потолке. Я вдохнул – и бросился прочь, кашляя и задыхаясь от вони выхлопных газов и тухлого мяса. Теперь думаю, что, скорее всего, запах мне просто почудился – да что проку? Игра воображения или нет, а тошнило меня по-настоящему.
Прикрыв рот и нос тряпкой, я заставил себя вернуться и включил автоматическую дверь в гараж. Взревел мотор, дверь приподнялась всего на какие-нибудь четверть дюйма, громко лязгнула и остановилась. Застряла. Я попробовал подтолкнуть ее вверх; но, похоже, пазы проржавели, и дверь не трогалась с места. Я огляделся вокруг, рассчитывая найти что-нибудь, чем можно хорошенько по ней ударить – и вдруг увидел тапочку отца. Он носил такие синие мокасины на плоской подошве. Должно быть, тапочка слетела с ноги, когда его доставали из «Кадиллака» и переносили в «Скорую». Я поднял ее; из нее вынырнул паук и побежал по моей руке. С криком я стряхнул паука на пол и бросился в дом. Это и стало последней каплей.
После этого я бросил разбирать вещи. Разыскал в шкафу в гостиной старую приставку Sega, подключил ее к телевизору и стал играть в «Волейбол» по пять-шесть часов кряду. Играл в «Соника-2» и дошел до самого конца. Играл в темноте, пока не начинала раскалываться голова и сверлить в висках, а потом играл еще. Когда не мог больше играть – включал телевизор и смотрел все подряд: реалити-шоу, новости по кабельным каналам… я был непривередлив. Чувствовал себя так, как бывает, когда выздоравливаешь после серьезного отравления. Только все никак не выздоравливал.
Книги я всегда любил страстно, однако теперь мне не хватало душевных сил хоть что-нибудь дочитать до конца. Все казались слишком длинными. На каждой странице слишком много слов. За все это время я сумел прочесть целиком лишь один роман, «Еще одно чудо» Лори Колвин, – и только потому, что он коротенький, читается в один присест, и плетением словес Лори Колвин не злоупотребляет. Роман о молодой женщине, которая недавно вышла замуж, забеременела – и вдруг, сама толком не понимая, как и почему, влюбляется и заводит роман с человеком намного ее старше. Слыша о женщине, которая изменяет мужу, мы склонны автоматически ее осуждать. Но эта книга не о пороке: в ней все добры, все желают друг другу счастья. Мне подумалось вдруг, что этот роман – прощальный привет или завещание нашему поколению от того, предыдущего; от этой мысли я разревелся и долго не мог успокоиться. А потом подумал: хорошо, что мама до последних дней сохраняла светлый, романтичный взгляд на мир. Надо быть очень светлым и романтичным человеком, чтобы любить Лори Колвин.
Я собирался прочесть роман и незаметно подбросить в библиотеку, но в конце концов вернул в коробку для обуви, к неоплаченным штрафам за парковку. Теперь, когда я прочел эту книгу, мне казалось, что она стала моей.
Из дома я выходил только на работу. Ездил, как автомат, по привычным маршрутам, читателей почти не замечал. И ту женщину – следующую Запоздалую, решившую нанести мне визит, – не заметил, пока она не разрыдалась.
Она вошла последней, в хвосте шумной очереди из ребятишек и их мам. Случилось это в Квинсе, деревушке к югу от Кингсворда, на стоянке между начальной школой и бейсбольным полем. Зима покрыла поле полузамерзшей грязью; над ним вился запашок оттаявшего собачьего дерьма. День был под стать моему настроению: серый, пасмурный, с тяжелыми тучами, нависшими над землей, словно крышка гроба. В какой-то момент я увидел, что в фургоне осталась только одна женщина: маленькая, худенькая, в каком-то пестром мужском рединготе, который был ей велик, наверное, размера на три. Я сканировал возвращенные книги и на нее не смотрел, пока не услышал приглушенный всхлип. Женщина сжимала в руках большую, старую на вид книгу в твердой обложке, красноватую и с коричневым корешком, раскрыв ее на последней странице. Заметив, что я на нее смотрю, она подняла взгляд, слабо улыбнулась и смахнула слезы со щек.
– Не обращайте, пожалуйста, внимания, – попросила светским тоном. – Просто аллергия.
– На что у вас аллергия? – спросил я.
– Ну… – Она подняла глаза к потолку, стараясь сдержать слезы; но они все текли и текли по тонкому бледному лицу. – На несчастье, скорее всего. Еще на лаванду и пчелиные укусы. Но чаще всего такое случается, когда мне просто очень плохо.
Я выудил пачку бумажных салфеток, встал из-за стола и подошел к ней.
– Надеюсь, это не из-за того, что вы не смогли найти книгу, которую искали?
Она рассмеялась дрожащим, жалобно-благодарным смешком. Взяла у меня салфетку, шумно высморкалась.
– Конечно, нет! У вас здесь столько книг! Я вдруг подумала, что никогда не читала «Шерлока Холмса» и что загадочные преступления с английским акцентом отлично подойдут к вечернему чаю с вафлями. Смотрю на формуляр и вдруг вижу имя своего сына. Ну конечно же! Он уже брал у вас эту книгу! Кажется, даже помню, как ее читал, когда болел и не ходил в школу.
Она открыла «Приключения Шерлока Холмса» и показала мне бумажный кармашек, приклеенный к заднему форзацу, и в нем формуляр с именами читателей. По спине у меня поползли мурашки: в тот миг я понял, что передо мной одна из них – из Запоздалых. Ведь в современных библиотечных книгах никаких кармашков и формуляров нет – только штрих-коды, которые мы считываем сканером.
В формуляр были вписаны карандашом с полдюжины имен. И первое из них: Брэд Долан, 13.04.59. Женщина перевернула формуляр и подчеркнула ногтем то же имя чуть ниже: Брэд Долан, 28.11.60.
Я словно проглотил одним махом стакан ледяной воды: внутри все заледенело, и к горлу подступила тошнота. Один из последних великих романов Брэда Долана называется «Расследуй это!» Главный герой – детектив по имени Шелдон Хомс, способный при помощи дедуктивного метода из самых незначительных деталей делать поразительные выводы: например, увидев у женщины обгрызенные ногти, может определить, что месячные у нее начались в одиннадцать лет и что когда-то у нее жил кот по кличке Аспирин. Еще мне смутно помнилось, как, выступая перед нашим классом, Брэд Долан говорил: всегда любил истории о Шерлоке Холмсе за то, что они утешают нас прекрасной ложью. Уверяют, что мир разумен, что все на свете имеет свою причину и цель. Но во Вьетнаме он убедился, что это не так. Там американские солдаты сжигали напалмом детей, чтобы победить политическую идеологию, основанную на мысли, что люди должны друг с другом делиться. Почему? Зачем? Ни одному, даже самому гениальному детективу вовек не разгадать сию загадку.
Я уже знал, что женщина забрела в библиобус из прошлого – понял по холоду внутри, – но, чтобы окончательно удостовериться, попросил у нее книгу. Взял в руки и закрыл.
У нее в руках это было старинное издание, должно быть, тридцатых или сороковых годов, с выцветшим переплетом и почти неразличимым рисунком на нем. У меня в руках оказалась ярко-малиновая бумажная обложка, на которой спешили куда-то по лондонским улицам Бенедикт Камбербетч и Мартин Фримен. «Этюд в багровых тонах» с предисловием Стивена Моффата.
– Брэд Долан? – повторил я. – Кажется, знакомое имя.
– Может быть, он доставлял вам газеты, – рассмеявшись, ответила женщина.
– Скорее уж это были вы. А он спал на пассажирском сиденье.
Я вернул ей книгу – и смотрел, как у нее в руках книга вновь обретает твердый переплет, коричневый корешок и выцветший почти до неразличимости рисунок: золотую трубку, вытисненную на красноватой обложке.
– Спасибо за салфетку, – сказала женщина. Лицо у нее распухло от слез. – И извините меня.
– А чем он сейчас занимается? Ваш сын?
– Он там, за океаном, – ответила она. – Пошел добровольцем. Отец его погиб в Корее, ну и… и Брэд решил, что не может в такое время отсиживаться дома. Он очень храбрый, мой Брэд. – Тут лицо ее сморщилось, она прикрыла глаза рукой, и плечи мелко затряслись. – Простите, – повторяла она сквозь судорожные всхлипы, – простите! Не знаю, почему… Раньше со мной такого не бывало.
Я неловко положил руку ей на спину, между лопаток, и позволил уронить голову мне на плечо. Кто знает, может, в ее времени мужчины запросто обнимали плачущих незнакомок, – но я-то вырос в другое время и чувствовал себя странно.
– Чего не бывало? Раньше вы не плакали? Это в первый раз? Не беспокойтесь, это прекратится, как только устанут глаза.
Она засмеялась сквозь слезы.
– Да нет, плачу-то я почти каждый день! Просто впервые разревелась на людях. Не считая церкви – но там никому до этого дела нет. Что-то я в последнее время совсем расклеилась. Как будто все тело – один сплошной синяк. Все ноет, от любого усилия устаю и все время плачу. Знаете, он уже два месяца мне не пишет. Никогда еще не было таких долгих перерывов. Каждое утро я сажусь в гостиной и жду почтальона – жду и жду, часами, ничего не могу делать, кажется, даже и не дышу толком… наконец почтальон приходит, – а письма снова нет.
«Что-то я в последнее время совсем расклеилась», – сказала она; при этих словах я ощутил укол тревоги. Фред Мюллер явился прочесть последний в своей жизни фантастический роман за неделю до того, как упал замертво, расчищая снег во дворе у сестры. Ральф, кажется, считает, что так это и работает – Запоздалые находят дорогу к библиобусу, лишь когда смерть подступает к ним вплотную. Вспомнилось мне и кое-что еще из того, чем делился с нами в школе Брэд Долан. Он упомянул, что, пока бегал по вьетнамским джунглям и пытался остаться в живых, его мать дома, совсем одна, умирала от рака матки. И еще сказал: ни о чем так не жалеет, как о том, что разбогател лишь после ее смерти. Что все эти щедрые гонорары ничем ей не помогут и не порадуют. Она мечтала увидеть Париж или хотя бы Форт-Лодердейл, но ни разу не выезжала за пределы Новой Англии. Ни разу не была в отпуске. Не могла купить ни машину, ни хотя бы новое платье – всю жизнь одевалась в «Армии Спасения». Десять процентов своего заработка каждый год отдавала в церковь; а через много лет выяснилось, что местный священник растлевал маленьких мальчиков и пропил большую часть церковных средств.
– Скажите, Брэд вернется домой? – спросила она со слабой улыбкой, подняв на меня глаза.
Внутри у меня что-то затрепыхалось, словно рыба на крючке, и я поскорее отвернулся, не желая, чтобы она прочла по лицу мои чувства.
– Я… верю, что он вернется, миссис Долан. Уверен в этом. И вы верьте.
– Я стараюсь, – ответила она. – Но, знаете, все больше и больше чувствую себя маленькой девочкой, которая подслушала разговор взрослых и поняла, что никакого Санта-Клауса нет. Вы ведь смотрите новости с Кронкайтом? Видели, что там творится? Я хочу верить, что Брэд вернется – и останется собой. Таким же добрым. Таким же честным. Не сломленным. И каждый день молюсь, чтобы умереть раньше него. Счастье – когда дети переживают своих родителей, верно? Быть может, это единственный счастливый конец, доступный человеку.
Если бы она так не сказала, именно такими словами – я бы ничего не сделал. Но она повторила почти дословно строчку из прощального письма отца, умершего пять месяцев назад.
Ральф говорил: мы не можем дать им ничего такого, что им повредит. Но… Ральф ведь никогда не сидел за рулем старого библиобуса. И ни разу не встречал Запоздалых.
Я потянулся за первым романом Долана: «Умри, смеясь!» Это было издание, вышедшее одновременно с премьерой фильма, с Томом Хэнксом и Зэкери Квинто на обложке; но, когда я протянул книгу миссис Долан, она превратилась… нет, не в первое издание. Не совсем. Скорее в некую фантазию о том, каким это первое издание могло бы быть. Обложку, кажется, рисовал Фрэнк Келли Фриэс, известный тогдашний иллюстратор: он изобразил солдата, содрогающегося от хохота, верхом на М-16, словно на детской деревянной лошадке. Настоящая обложка первого издания (я увидел ее позже) была очень похожа на эту, и рисовал ее действительно Фриэс, только там на заднем плане изображен еще второй солдат: он, истерически хохоча, жонглировал гранатами.
Миссис Долан недоуменно смотрела на обложку, с ценой «25 центов» в левом верхнем углу и девизом по нижнему краю: «Война – дело невеселое… но иногда можно умереть от смеха!» Вот она прочла имя автора – и вскинула взгляд на меня.
– Что это? Шутка?
Я молчал – просто не знал, что ответить. Миссис Долан смотрела на меня с застывшей улыбкой, в которой не было ни капли радости.
– Возьмите эту книгу, – сказал я наконец. – Она очень хороша. Одна из лучших у Брэда.
Она снова взглянула на обложку – и, когда опять подняла глаза, улыбка ее была холоднее льда.
– Вероятно, вы видите что-то забавное в том, чтобы предлагать мне книгу, написанную тезкой моего сына, – но, простите, мистер, у меня такое чувство, словно вы надо мной насмехаетесь. Наверное, я сама напросилась, когда начала лить слезы над «Шерлоком Холмсом». И все же некрасиво с вашей стороны. – С этими словами она бросила книгу на пол и двинулась к выходу.
– Мэм, – тихо окликнул я ее. – Я не смеюсь над вами. Не уходите! Подождите минутку!
Миссис Долан уже взялась за ручку двери, но, услышав мои слова, остановилась. Она была очень бледна.
– Ваш сын вернется домой и станет писателем. Напишет целую гору романов. Это первый из них. Попробуйте взглянуть на него сейчас – и вы увидите, что книга расплывается перед глазами, и вы не можете прочитать название. Потому что в вашем времени этой книги еще нет. Не помню, когда она была напечатана. Кажется, в семидесятом. Подойдите же! Взгляните на нее!
Опустив голову, она посмотрела на книгу, лежащую на полу – книгу в яркой бумажной обложке, на первом плане суровый Том Хэнкс, за спиной у него хохочущий Зэкери Квинто с руками в крови.
– О-ох! – протянула она, приложила руку к левому виску, пошатнулась и зажмурила глаза. – Что со мной? Что-то вроде… как будто укачало… – Она вновь открыла глаза; губы ее были белыми, во взгляде застыл страх. – Что вы со мной делаете? Вы мне что-то дали? Какой-то наркотик? Я слышала, ЛСД действует прямо через кожу, достаточно его коснуться, и…
– Нет, мэм. – Я поднял книгу и сунул ей в руки. Взглянув на нее теперь, миссис Долан снова увидела обложку работы Фриэса и с облегчением перевела дух. – Когда вы ее не держите, она выскальзывает из вашего времени и возвращается в мое. Поэтому при взгляде на нее вас одолевают головокружение и тошнота. Но когда она у вас в руках – она в вашем времени, и вы можете спокойно ее прочесть. – В памяти мелькнуло давнее воспоминание – из тех дней, когда я читал этот роман сам, – и я добавил: – Кажется, эта книга посвящена вам. Точно не помню, посмотрите сами.
Миссис Долан раскрыла книгу. Да, вот оно, посвящение: Линн Долан, без которой эта книга была бы невозможна. 
Вот только я совсем забыл, что идет дальше: (1926–1966) .
Теперь тошнота и головокружение явились по мою душу.
– О господи! Простите… простите ради бога… я забыл… читал очень давно, еще в школе…
Но когда она вновь подняла голову, в лице ее больше не было ни страха, ни горя – лишь благоговение. Она выглядела как человек, ставший свидетелем чуда. Только в этот миг я понял, как она красива: тонкие черты, огромные темные глаза. Так прекрасна, что больно смотреть. Быть может, я бы в нее влюбился, не будь она давным-давно мертва.
– Так это правда! – прошептала она. – Это не шутка! Эту книгу напишет мой сын через несколько лет?
– Да, миссис Долан… простите… я не должен был…
– Вы сделали именно то, что должны были сделать. Спасибо! Теперь вижу, что вам можно верить. Я ведь знаю, я скоро умру, – продолжала она, и губы ее дрогнули в слабом подобии улыбки. – Вот уже несколько недель. И это всего страшнее. От Брэда нет вестей, и я боюсь умереть, так и не зная, жив ли он, вернется ли домой. Но как вы… – Она сжала губы и умолкла.
– Сегодня утром, – ответил я, – когда я выехал на библиобусе по нашему обычному маршруту, был декабрь две тысячи девятнадцатого года. Такое иногда случается. В библиобус заходят взять книгу люди из прошлого. Недавно я встретил человека по имени Фред Мюллер…
– Фред Мюллер! – воскликнула она. – Давно я не слышала это имя. Он, бедняга, жил в Уэст-Фивере.
– Да, он самый. Несколько недель назад он вошел в библиобус, и я предложил ему книгу, которой в ваше время еще не было. Надеюсь, она ему понравилась. По-моему, вещь как раз в его вкусе.
– Несколько недель? – повторила миссис Долан. – Он умер десять месяцев назад. Хотела написать об этом Брэду, но потом решила, что не стоит. Пусть получает из дома только хорошие новости. Там ведь каждый день может стать последним, и лучше ему не забивать себе голову всяким… – Она снова взглянула на книгу и умолкла. Повертела в руках, раскрыла на первой странице, поморщилась. – Не могу разглядеть дату издания. Вроде вот она, но стоит присмотреться – и цифры куда-то уплывают. – Она перелистнула несколько страниц. – А все остальное нормально читается! – И, подняв на меня сияющий взгляд, спросила: – Я ведь смогу ее прочесть? Вы дадите мне эту книгу?
– Все, что мне нужно, – читательский билет, – ответил я, и она рассмеялась, легко и радостно. – И вернуть то, что вы брали в прошлый раз. Вы ведь брали какую-то книгу и задержали ее, верно? Обычно это так работает.
– Ах да! – воскликнула миссис Долан и, открыв черный кармашек на боку своей бесформенной сумки, достала оттуда «Долину кукол». Щеки у нее раскраснелись, глаза блестели. – Такая ерунда, если честно! – добавила она, смущенно хихикнув.
– Еще бы! Но чертовски популярная! – ответил я, и мы рассмеялись вместе.
Я подвел миссис Долан обратно к столу. Шла она нетвердыми шагами, озираясь по сторонам.
– Теперь я вижу! – проговорила она. – Книги. С некоторыми все в порядке. Но многие как-то… дрожат, что ли. Как будто им холодно. Дрожат и расплываются, и никак не прочесть, что написано на корешках. – И снова рассмеялась, на сей раз невеселым, нервным смешком. – На самом деле, конечно, ничего этого нет! Я дома, на диване. Приняла таблетки от… ну я в последнее время плохо себя чувствую. Просто задремала и вижу сон.
– А вы к врачу обращались? По поводу этого… плохого самочувствия?
Шепотом, едва слышно она ответила:
– Нет.
– Может быть, еще не поздно? Подумайте, как будет счастлив Брэд Долан, если вернется домой – к матери!
Она плотно сжала губы; в тот миг я вдруг понял, что эта маленькая хрупкая женщина внутри куда крепче и бесстрашнее, чем кажется на вид.
– Я тоже была бы счастлива встретить его дома. Но это невозможно. Восемь лет я проработала в больнице Кингсворда, в раковом отделении. Знаю, как это бывает. У меня еще очень хороший вариант. А в ваше время изобретут лекарство от рака?
– Ну… можно сказать, что да.
– Повезло вам! Но, боюсь, пятьдесят лет мне не протянуть. А мой сын? Как он там, у вас, в следующем веке?
Я ощутил пустоту и какой-то сквозняк внутри, но ответил, надеюсь, как ни в чем не бывало:
– Он очень популярен. Его романы входят в учебные программы, по ним снимают кино.
– А внуки у меня есть?
– Честно говоря, не знаю. Люблю его книги, но биографию не гуглил.
– Не гуголь… что?
– А? Ну да. В смысле, не искал о нем информацию. Гугл – это в двадцать первом веке что-то вроде энциклопедии.
– И он там есть? В этом гугле?
– Еще как есть!
– Надо же! Мой сын в гугле! – в полном восторге воскликнула миссис Долан. А затем, подумав, спросила: – Но как такое возможно? То есть… если это действительно возможно. Если я не сплю у себя на диване, и мне все это не снится. А то в последние дни постоянно устаю и все время клюю носом.
– Все это происходит на самом деле. Но как и почему – мне неведомо.
– И вы – не ангел? Не посланник Господень?
– Да нет. Просто библиотекарь.
– Для меня это теперь одно и то же, – тихо ответила миссис Долан.
И, прежде чем я проштамповал ее читательский билет, нагнулась через стол и поцеловала меня в щеку.

* * *

Зимним вечером, холодным и пасмурным, я постучал в дверь номера 309 в апартаментах «Сиринити». Из-за двери донеслись неразборчивые голоса. Скрипнули по полу ножки отодвигаемого стула. Дверь распахнулась, и передо мной появился Ральф Таннер. Сегодня он был в джинсах серо-стального цвета, голубой рубашке с высоким воротничком и синем кардигане – видимо, так представлял себе одежду для отдыха.
– Пароль? – строго поинтересовался он.
Я поднял бутылку, которую держал в правой руке.
– Принес бурбон.
– Смотри-ка, с первого раза запомнил! – заметил он и пропустил меня внутрь.
Я оказался в довольно большой комнате, совмещающей в себе гостиную, спальню и кухню. Думаю, эти «апартаменты» не слишком отличались от малогабаритных квартир в Уэст-Фивере, только классом повыше. Телевизор с выключенным звуком настроен на канал «Майкрософт»: Рейчел Мэддоу в своем полосатом костюме (он, кстати, очень ей идет) что-то серьезно говорит в камеру. Перед телевизором за столом, словно выпиленным из какой-то коряги, сидят еще двое. Одного я сразу узнал. Терри Галлахер: сегодня он нахлобучил рыбацкую шляпу с огромными полями и украсил ее значком с надписью: «Запри бабу дома!» С Галлахером я встречался каждый четверг с утра, когда в апартаменты «Сиринити» приезжал библиобус. Терри с трудом забирался по ступенькам в фургон, долго перебирал книги за авторством «проклятых леваков», к коим относил и Майкла Мура, и Элизабет Уоррен, и Доктора Сьюза, о каждом пространно сообщал свое нелестное мнение, а затем брал новую книжку Лоры Ингрэм. Второго человека за столом я никогда не видел – должно быть, это и был Лорен Хейес. Он сидел в массивном кресле на колесиках с электроприводом, из носа торчала кислородная трубка. На меня он недоверчиво уставился выпуклыми, налитыми кровью глазами.
Лицо у него было крупное, все в морщинах, словно изжеванное; и глаза, и рот, и нос – все казалось как будто специально увеличенным. Фигура… «полный» – это еще мягко сказано; и все же голова выглядела слишком большой даже для таких телес. Странности его виду добавляла прическа: абсолютно черные волосы, масляно блестящие и зачесанные назад, как у Рейгана. Лорен был в белой футболке с Иэном Маккеленном под радужным флагом: Иэн и флаг растянулись по его необъятному животу, а поперек груди шел лозунг: «Гэндальф – гей, а если тебе это не нравится, возможно, ты орк ».
– Во что играем? – спросил я, садясь за стол. Ральф уже взял у меня бутылку, откупорил и теперь разливал бурбон по четверке выщербленных кружек и пластиковых стаканчиков.
– В старую любимую игру, – проворчал Галлахер. – Включить «Майкрософт» и смотреть, долго ли Терри Галлахер выдержит эту муть, пока не свихнется. Все равно что лобстера варить: бросили в холодную воду и поставили на огонь! Хотят дождаться, когда я брошусь наутек.
– Откройте окно, кто-нибудь, – предложил Лорен. – Мы на третьем этаже. Вдруг повезет и он выскочит в окошко?
Ральф сел рядом со мной.
– Может, партию в «червы»? Нас как раз четверо. Ну же, мистер Галлахер, смотрите: специально для вас мы выключили звук. Эта злая тетка вас не тронет. Ваши предрассудки в полной безопасности!
– Главное, лицом к ней не поворачивайся, – добавил Лорен Хейес. – А то знаешь, как с ведьмами бывает? Взглянешь в глаза – и все, пиши пропало!
Галлахер устремил на меня умоляющий взгляд.
– Их двое против одного, они вечно в большинстве! Может, хоть вы меня поддержите? Как насчет канала «Фокс»? Нам здесь очень не хватает старины Такера!
– На прошлой неделе я встретил женщину, которая смотрела новости только от Уолтера Кронкайта, – заметил я. – Такие дела.
За столом вдруг стало очень тихо. Ральф молча сдавал карты. Галлахер переводил взгляд с меня на Лорена и обратно. Лорен сложил свои карты веером, поднес к лицу и сосредоточенно рассматривал.
– Знаете, мистер Хейес, – сказал я, – в нашем библиобусе теперь есть пандус для колясочников.
– Правда? – откликнулся Хейес. – Вот это что-то новенькое. При мне такого не было! А откуда он взялся?
– Сняли с того библиобуса, что поновее, – объяснил Ральф. – Который разбился.
– Так что, если будет настроение что-нибудь почитать… – начал я.
– Когда у меня есть настроение почитать, я заказываю книги по интернету, – отрезал Хейес. – В библиобус я больше не ходок. Еще не хватало получить от вас роман, который выйдет только лет через десять, и узнать наверняка, что этот сукин сын, – он кивнул на Галлахера, – меня переживет!
Пару ходов мы сделали в молчании.
– Вы когда-нибудь что-нибудь меняли? – спросил я. – Пробовали что-то изменить?
– Например? – отозвался Хейес.
– Ну, допустим… дать кому-нибудь биографию Джона Леннона, чтобы предотвратить его убийство?
– Если бы я дал кому-то книгу об убийстве Джона Леннона и это предотвратило бы его убийство, – сипло отозвался Хейес, – то не было бы никакой книги об убийстве Джона Леннона!
– Ну знаете, бывают… временные петли… или параллельные вселенные… может быть…
– В параллельной вселенной у меня нет пиковой дамы, а здесь есть, – злорадно сообщил Хейес и выложил свою пиковую даму. – Так что забирайте свои тринадцать очков. Не знаю уж, мистер Дэвис, кого вы хотите спасти, – но спасти их нельзя. Можете мне поверить. Я пробовал.
– Но тогда зачем? – спросил я. – Какой смысл встречать людей из прошлого, если это никому не приносит ничего хорошего?
– Почему же не приносит-то? Разве я сказал, что не приносит? Я только сказал, что спасти их нельзя.
– Кого спасти? – уточнил я, чувствуя, что перестаю понимать, о чем речь. Глоток бурбона, сделанный чуть раньше, жег желудок, словно кислота.
– Да все равно кого! – ответил он и взглянул мне прямо в лицо. Один глаз был затянут мутной пленкой катаракты. – Говорю же, я пробовал. Решил отправить письмо в прошлое и спасти Энди Соммерса. Лучше друга, чем он, не было у меня на всем белом свете. Стоял девяносто первый год, и Энди лежал в хосписе. Умирал от той чумы, что наших тогда косила, всеми проклятый и забытый. Родные от него отреклись: они из церкви не вылезали, так что сами понимаете, как отнеслись к сыну-пидору. Дружки все разбежались – боялись заразиться через кашель или как-нибудь еще. А я… я просто хотел, чтобы не случилось всего этого! – Голос его дрогнул, и он выронил карты.
– Ладно, хватит об этом! – сказал Галлахер. Взял Хейеса за руку, смерил меня сердитым взглядом. – Какого хрена вообще? Приперся тут какой-то и портит нам игру!
– Мистер Дэвис тоже потерял близких, – очень мягко ответил Ральф Таннер. – Он просто хочет поступать правильно. И он столкнулся с тем, что Лорен понимает лучше всех нас.
Так я впервые точно понял, что Ральф знает о моих родителях. Скорее всего, знал с самого начала. Я ведь уже говорил: Кингсворд – город не маленький, но и не такой большой, чтобы в нем легко было хранить секреты.
– Я написал письмо, – медленно заговорил Хейес. – Подготовился на совесть. Раздобыл марки разных лет: от начала шестидесятых до середины восьмидесятых, ну и все годы между ними. Никогда ведь не знаешь, откуда придут Запоздалые. И вот однажды входит женщина. Красотка такая: грудастая, рыжая. Но в костюме и в очках – и по лицу видно, что стерва. Этакая, знаете, строгая госпожа. Из правых, это уж точно! Галлахер, ты бы ее только видел – тебя бы удар хватил! Богом клянусь, ты бы ее захотел еще сильнее, чем импичмента Клинтона! Ну вот, разговорились мы, и вдруг она спрашивает: как-то там эти еврейские спортсмены в Мюнхене, неужели террористы их убьют? Тут-то я и сообразил: из этих она. Из Запоздалых. Искала юридический триллер. Я ей вручил тогдашний последний бестселлер Скотта Туроу. А потом попросил отправить письмо. Она посмотрела на конверт, засмеялась и стала тереть глаза. Ну я просто сунул конверт ей в книжку. Ладно. Возвращаюсь в свое время. А она в свое. В ее времени, в семьдесят втором, она работала помощницей адвоката, завела роман с коллегой, об этом узнал ее бывший муж, пришел к ним в офис и пристрелил обоих. А в моем времени Энди Соммерс по-прежнему лежал в хосписе, весил сорок килограммов и весь почернел. Саркома Капоши. Я не мог понять, что пошло не так. Попробовал с ним поговорить. Спросил, не получал ли он в десять лет письмо от незнакомца – и вдруг он стал белее своей простыни. Да, говорит, получал. Начал читать, прочел, что окажусь геем, порвал письмо и выкинул. А потом блевал еще несколько дней. Не только от того, что прочел, но и от самого письма. Написано оно было как-то чудно: буквы расплывались, слова прыгали. Позже, уже взрослым, он решил, что все это ему просто привиделось. Изобрел такую теорию: его подсознание, мол, пыталось как-то до него донести, что он гей, примирить его с этой мыслью, вот и преподнесло ему воображаемое письмо. Да, говорит, про болезнь там тоже что-то было. Только он решил, что это в нем говорит чувство вины. Чего-чего, а этого чувства у него в юности хватало! Вот так. И ничего я не смог изменить, – закончил Хейес.
В его налитых кровью глазах блестели слезы.
Я понял, что и Ральф, и Галлахер эту историю уже слышали. Понял по тому, как внимательно Ральф разглядывал свои карты и с какой нескрываемой ненавистью смотрел на меня Галлахер. Признаюсь, меня порадовала эта ненависть, порожденная болью за друга.
– Ну что? – сказал Галлахер. – Получил, что хотел? Теперь вали.
– Жаль, что вы не смогли ему помочь, – проговорил я.
– Нет, – ответил Ральф, – он все же ему помог.
– Вот уж не знаю чем! – проворчал Хейес.
– И все же помог, – повторил Ральф. – Ты сказал, что в юности Эндрю страдал от чувства вины. То самое чувство, от которого молодые люди порой сводят счеты с жизнью. Даже сейчас подростки-геи нередко кончают с собой, – а тогда такое случалось гораздо чаще. Но твое письмо стало для него доказательством, что кому-то в будущем он станет нужен и дорог. Ты не смог предотвратить заражение смертельной болезнью, – но дал ему причину и силы жить. – Он снова опустил взгляд на свои карты, но добавил: – Или вспомни историю с Гарри Поттером! По-моему, из нее вполне ясно, что ты, Лорен, действительно творил добро.
– Не знаю, какое уж там добро! – ворчливо повторил Хейес.
– А что за история с Гарри Поттером? – спросил я, хотя, кажется, уже догадывался.
Лорен Хейес посмотрел долгим задумчивым взглядом на Терри Галлахера, затем опустил голову и снова начал рассказ:
– Это случилось в две тысячи девятом. Последний год, когда я водил библиобус. В то время по понедельникам я заезжал в больницу. Порой – когда им бывало получше – к нам заходили детишки из ракового отделения. И вот входит однажды девчушка в такой, знаете, шляпе маскарадной, как у волшебников, – и прямо дрожит от ярости. «Как же так? – говорит. – Как же так? Эта мерзкая Роулинг оборвала свою мерзкую книгу на самом интересном месте! А я скоро умру – и так не узнаю, чем же все закончится!» И швыряет мне на стол книгу про Гарри Поттера, предпоследнюю. Тут-то я все и понял. В моем времени последний «Поттер» уже вышел, у нее – еще нет. Она хотела волшебства. И я подарил ей волшебство.
– Эта девочка прочла заключительную книгу в серии раньше, чем Роулинг ее написала, – подняв бровь, закончил Ральф. – Когда она скончалась, кто-то из родных позаботился о том, чтобы вернуть библиотечные книги. «Гарри Поттер и Дары Смерти»: я сразу ее заметил, ведь в нашем времени ее еще не было. И изъял из обращения. Но перед этим, конечно, прочитал сам. Может, я и чересчур осторожен иногда – но все же не настолько, чтобы не заглянуть заранее в конец и не узнать, чем кончит Снейп!
– А вы что скажете? – обратился я к Терри Галлахеру. – Вы ведь уже слышали все эти безумные истории, верно? И что же? Верите им?
Галлахер глянул на меня как-то странно. Уже не с ненавистью, даже не мрачно – скорее устало.
– А как вы думаете, кто вернул «Дары Смерти» в библиотеку? Дочка моя после смерти внучки совсем расклеилась. Пришлось мне. Сэм очень любила эти книжки. – Он помолчал, дернул себя за густой седой ус и добавил: – Эту, последнюю, читал ей я. Она так ослабела, что уже и книгу в руках держать не могла. И, знаете, мне тоже было невтерпеж узнать, чем там дело кончится.
– Я много лет об этом думаю, – снова заговорил Хейес. – Все пытаюсь понять. Вот что мы знаем: люди, которые приходят в библиобус из других эпох, приходят потому, что чего-то очень хотят. Желание – вот единственное, что дает силы дотянуться до будущего. И просто невозможно дать им то, что им не нужно. Внучке Терри нужно  было узнать, окажется ли Снейп хорошим или плохим. А знать про все то дерьмо, что случится после ее смерти, про убийства, теракты, катастрофы и прочее – на хрен не надо. Она просто хотела знать, чем закончится ее любимая книга – прежде чем конец наступит для нее самой. Ради этого пришла ко мне. И это я смог для нее сделать.
– Так и работает библиотека, – философски заметил Ральф. – Люди сами выбирают, что им прочесть.
– Вот что мне любопытно, – заговорил Терри Галлахер, – ведь где-то, наверное, есть и кинотеатр с фильмами, которые еще не вышли! А? Или кабельный канал с сериалами, которых еще нет. Для тех, кому нужно знать. Может, и есть! Может, мир добрее к нам, чем мы думаем.
– Мистер Галлахер, – сказал я, – мы с вами встречаемся каждую неделю. Вы один из самых постоянных моих клиентов. Скажите честно: не испугаетесь, если в какой-нибудь прекрасный день, когда вы подниметесь в библиобус, я предложу вам еще не изданную книгу?
– На это и рассчитываю, – совершенно спокойно ответил он. – Если это произойдет – буду знать, что пора привести в порядок свои дела. И порадоваться напоследок хорошему чтиву.
– А какую книгу из будущего вы надеетесь прочитать, мистер Галлахер? – поинтересовался Ральф, заново сдавая карты.
На несколько секунд Галлахер задумался, уставившись в потолок.
– «Наука побеждать: мой третий президентский срок», автор – Дональд Дж. Трамп, – торжественно объявил он наконец.
– Случись такое, – отозвался Хейес, – буду точно знать, что этот долбаный мир ломаного гроша не стоит!

* * *

Во вторую неделю января Линн Долан снова нанесла мне визит.
Влетела в фургон и подошла к столу так стремительно, что я и встать не успел. И выглядела куда хуже, чем в прошлый раз. Исхудала еще сильнее, на лбу и на щеках блестела маслянистая пленка пота. Даже через стол, что разделял нас, я чувствовал исходящий от нее жар. И запах – тонкую, едва уловимую вонь гнилой крови.
– Я хочу взять остальные, – заявила она. – Мне нужны остальные. Пожалуйста. Все книги моего сына.
С тихим скрипом захлопнулась дверь у нее за спиной. В моем мире стоял мерзкий мокрый январь: шел непрерывный дождь, все раскисло и почернело, парковочные места превратились в скромных размеров плавательные бассейны. Но в эту долю секунды в проеме двери я увидел другой мир: там летели с небес крупные пушистые снежинки, и неторопливо ехал по дороге черный автомобиль конца пятидесятых. На миг возникла безумная мысль: если сейчас я оттолкну Линн Долан и выскочу из фургона – смогу ли сбежать в прошлое?
Но Линн преграждала мне путь – едва стоящая на ногах, изнемогающая от жара, со зрачками не больше булавочной головки и сухими, растрескавшимися губами. Я обошел стол и взял ее за руку.
– Присядьте, – сказал я. – Пожалуйста, садитесь.
И помог ей опуститься на мой стул.
– Вам можно вставать с постели? – спросил я.
Она вытерла мокрую щеку ладонью, затем обхватила себя руками:
– Со мной все хорошо.
– Черта с два!
– Ладно. Со мной все плохо. Я умираю. Вы же и так знаете, верно? Но мне нужны книги моего сына, и у вас они есть. Вы же из будущего. Я хочу прочесть все, что написал мой сын. – Она смотрела на меня сверкающими глазами, полными слез, но не плакала – и уголок ее рта подергивался в гримасе, очень напоминающей улыбку. – До чего же смешно он пишет! Брэд у меня такой – всегда умел смешить. – И после недолгого молчания: – Не надо было ему туда идти. И никому из наших мальчиков не надо. Это неправильная война. Книга вышла смешная, но и страшная… какая же страшная! – И снова улыбнулась: – Так вот, значит, в чем дело? Всего-навсего? Он подхватил триппер и не знает, как мне признаться, – поэтому и не пишет?
Мы с ней поменялись местами: она, как библиотекарша, сидела за моим столом, а я стоял перед ней, словно пришел за интересной историей.
– Может быть, – ответил я. – Он вообще не очень понимал, как рассказать о том, что видел. И чтобы как-то все объяснить, начал писать книгу. Может быть, уже начал. Там, в вашем времени.
– Да, – как-то странно, напряженно откликнулась она. – Начал. Почти наверняка.
Я повернулся к полке художественной литературы. Собрание сочинений Долана мы держали на видном месте: на него, как на местного, всегда был большой спрос. Провел пальцем по корешкам… и остановился.
Не поворачиваясь к ней, я спросил:
– Что вы хотите с ними сделать… потом?
По голове под волосами поползли мурашки – совсем как при встрече с первым Запоздалым, Фредом Мюллером. Мне было очень не по себе. Должно быть, от того напряженного тона, каким Линн подтвердила, что сын ее на другом конце света почти наверняка уже начал писать свой первый роман.
Она молчала.
Я повернулся – и увидел, что грудь ее бурно вздымается, а влажные глаза сияют торжеством.
– А что, вы думаете, я сделала с первой книгой? – ответила она. – Пусть у моего мальчика будет причина жить дальше.
Внутри у меня все заледенело.
– Подождите, – сказал я, – нельзя отправлять Брэду его же собственные книги, еще не написанные!
– А может быть, если не отправлю, он их и не напишет, – ответила она. – Об этом вы не подумали?
– Нет, нет! Если он просто скопирует книги, которые я отправлю ему в прошлое через вас, то… кто же тогда их написал?
– Мой сын. Один раз написал, и снова напишет. И снова я их прочту и передам ему.
В тот вечер с Терри Галлахером, Лореном Хейесом и Ральфом Таннером я уговорил три полных стакана бурбона, – но даже тогда голова не кружилась так, как сейчас, когда я, трезвый как стеклышко, стоял посреди библиотечного фургона и разговаривал с мертвой.
– Мне кажется, путешествия во времени так не работают, – проговорил я наконец.
– Еще как работают, – спокойно ответила она. – Книги моего сына существуют. Вот они. И будут существовать, прочту я их или нет. Так что, мистер, вам решать. Позволите ли вы мне сделать последнее в жизни доброе дело? Совершить еще одно чудо?
– Что? – переспросил я. – Что вы сейчас сказали?
В этот миг я покрылся потом, как она, – и, пожалуй, ощутил такую же слабость и лихорадку.
– Вы позволите мне уйти спокойно и счастливо? – терпеливо повторила она. – Или нет? Решать вам. Я могу провести последние дни так, как всегда хотела. Мой сын – пусть не во плоти, но в своих историях – будет рядом. Вы готовы стать тем человеком, который откажет мне в последнем желании?
Нет. Я не готов был стать таким человеком. Я повернулся к полке и молча грохнул на стол разом все собрание сочинений Брэда Долана.

* * *

Свой последний роман Брэд Долан тоже посвятил матери. Это посвящение звучит так: Еще одна книга для моей матери, без которой я не написал бы ни единого слова. 
Можно голову сломать, пытаясь понять, что это значит! Однако мне ломать голову не пришлось. Ибо в июне, через полгода после второй встречи с Линн Долан, я получил письмо из прошлого – письмо от мертвеца.
Адресовано оно было в Публичную библиотеку Кингсворда, «нынешнему водителю библиобуса». Брэд Долан застрелился в девяносто седьмом, вскоре после выхода в свет последнего романа – и все эти годы письмо хранилось в юридической фирме, управляющей его наследием. В своем завещании он указал, когда это письмо следует опустить в почтовый ящик – и день, и месяц, и год.

Дорогой сэр! 
Большую часть сознательной жизни не перестаю думать о вас: кто вы, как живете, как вам удается на библиобусе Кингсвордской публичной библиотеки путешествовать в прошлое? Я ничего о вас не знаю – кроме того, разумеется, что вы добрый человек. Быть может, все остальное и неважно. 
Впрочем, уверен, что мы с вами встречались. Каждый год, не пропуская ни одного, я выступаю с лекцией перед восьмым классом Кингсвордской средней школы. Так что, скорее всего, я уже смотрел на вас сквозь очки, а вы смотрели на меня (вполне возможно, ковыряя в носу и размышляя о том, когда же этот нудный старпер наконец заткнется). 
Я пишу это письмо солнечным осенним утром. За окном гоняется друг за другом парочка жирных бурундуков: кажется, у них роман. Вам сейчас, должно быть, лет четырнадцать или пятнадцать, – а когда прочтете это письмо, будет уже за тридцать. Как видите, вы не единственный, кто умеет натянуть рогатку времени и пульнуть кому-нибудь в глаз! 
Возможно, вас смущает моя смерть. Быть может, вы хотите знать, не потому ли я покончил с собой, что книги из будущего закончились, а с ними ушла и возможность плагиатить у самого себя? Неужели я действительно переписывал их, год за годом, строчку за строчкой, расчетливо оставляя приличные промежутки между публикациями? Начиная с самой первой – той, которую получил в 1966 году в провинции Де Нанг, почти одновременно с известием о смерти матери? А потом вернулся домой и нашел в шкафу, в картонной коробке, остальные двенадцать томов? Или, может быть, я, с пересохшим ртом и сильно бьющимся сердцем, долго разглядывал их обложки и названия, а потом, не читая, все спалил в камине? А какая разница? У меня была своя жизнь – и она почти закончена. У книг своя – и она продолжается. Но когда я сожму зубами дуло револьвера – через несколько дней или часов, еще не решил, – это случится не потому, что мне не о чем больше писать. Я не хочу больше жить, потому что тоскую по матери, и еще потому, что в 1975 году разбился на мотоцикле и сломал себе спину, и с тех пор меня мучают боли. А еще потому, что во Вьетнаме убил безоружную женщину – и не могу себе этого простить. Она пряталась под одеялом в темной комнате. Когда я ткнул в одеяло, вскочила, заорала, и я ее пристрелил. Подошел мой сержант, посмотрел на тело, вложил ей в руку гранату и сказал: все нормально, рапорт я напишу как полагается, тебя еще к награде представят. Вот так я стал героем войны. Вот почему три последних месяца не писал матери. Не из-за триппера. Кажется, где-то говорил про триппер, – так вот, это вранье. Вот почему уже тридцать лет сочиняю забавную ложь – потому что правда для меня невыносима. 
По крайней мере, большая часть правды. Но есть и другая. Когда мама умирала, ей явился человек из будущего – и сделал так, что она умерла счастливой. Спасибо этой правде – благодаря ей я прожил куда дольше, чем собирался. 
Я купил револьвер, я уже знаю вкус ствола, но еще не спустил курок. Каждый день хожу прогуляться. Иногда прохожу по парку, где по утрам в четверг останавливается библиобус. И каждый раз меня тянет зайти. Вдруг нам с вами найдется о чем поговорить? А еще, честно говоря, чертовски хочется узнать, что напишет после моей смерти Филип Рот. Может, поэтому многие из нас не торопятся расставаться с жизнью? Даже когда кажется, что все позади, – хочется прочесть еще одну увлекательную историю. 
Надеюсь, у вас все хорошо. Желаю вам жизни, полной хороших книг и свободной от чувства вины. Увидимся как-нибудь? 

С наилучшими пожеланиями 
Брэд Долан. 

* * *

Солнечным и жарким днем в середине лета, под неумолчное жужжание насекомых в кронах деревьев, я вошел в гараж через боковую дверь, а потом возился с автоматическими воротами, пока не сумел сдвинуть их с места. В бетонное помещение ворвался свежий воздух, и с ним аромат свежескошенной травы и маминых роз. Весь день до вечера я подметал, чистил, выносил мусор – и был счастлив. Подключил через блютуз колонки к телефону и слушал Джоан Баэз. Сильный, сладкий, полный надежды голос из тысяча девятьсот шестьдесят пятого летел ко мне, в двадцать первый век, и говорил, что я не одинок. Прошлое всегда рядом – так близко, что его можно услышать и подпеть, когда захочешь.
В гараже я нашел несколько коробок, которые, пожалуй, стоило отнести в библиотеку: в одной папина коллекция альбомов «Роллинг Стоунз», в другой книжки про Дэнни Данна, которые я читал мальчишкой. Мне пришло в голову, что вместе с ними можно вернуть наконец и мамин просроченный роман. Я стал его искать, но нигде не мог найти. Весь дом обшарил – книги Лори Колвин не было. Словно сквозь землю провалилась. Или… куда-то ушла.
Так что теперь я думаю: может быть, мама скоро зайдет ее вернуть?
Я готов увидеть маму. Подобрал пару книг, которые ей наверняка понравятся. И несколько поздних романов Филипа Рота отложил, на всякий случай. Никогда ведь не знаешь, кто заглянет к тебе в библиобус.
Я готов увидеть «Еще одно чудо».
А вы?

Все, что мне важно, – это ты

Ограничения придают силы. Мощь джинна растет оттого, что он заключен в бутылку. 
Ричард Уилбер

1

Она дергает тормоз и останавливает моноколесо на красный свет перед эстакадой – границей между просто плохим и совсем ужасным.
Айрис не хочет смотреть на Спицу, но ничего не может с собой поделать. Привычку желать  задавить трудно, а вид с этого угла отличный. Да, ей пришлось понять, что некоторые вещи недостижимы, но сердце отказывается в это верить. Когда Айрис позволяет себе вспомнить, что́ обещал ей отец всего год назад, от радостного возбуждения вскипает кровь. А зря.
Она ловит себя на том, что вновь разглядывает зазубренный шпиль из стали и голубоватого хрома, проткнувший тусклые облака, и злится. «Расслабься», – приказывает она с ноткой презрения и заставляет себя отвернуться от Спицы и уставиться в никуда. А идиотское сердце все трепещет.
Айрис не замечает мальчика, который, ни жив ни мертв, смотрит на нее, стоя на углу. Она никогда его не замечает.
Он замечает ее всегда. Знает, где она была и куда направляется. Знает лучше ее самой.

2

– А что у меня есть! – говорит отец. – Закрой глаза.
Айрис слушается. И задерживает дыхание. Опять то же чувство – будто вскипает кровь. Надежда – глупая, детская надежда – наполняет ее, как шипучая мыльная пена, прозрачная и невесомая. Кажется кощунством даже про себя произнести это слово: Личина .
Сегодня Айрис точно не попадет на шпиль Спицы, на самую макушку мира. И «пенный ток» с друзьями пить не будет. И все же: вдруг ее старик затаил козырь в рукаве? Приберег пару жетонов на черный день? Вдруг бывший Оживи-человек оставил себе самое последнее волшебство? Сердце не теряет надежды.
Отец кладет ей на колени что-то тяжелое. Слишком тяжелое, чтобы быть Личиной. Чудесные пузырьки внутри лопаются и сдуваются.
– Ну вот, – говорит он. – С-смотри.
Его заикание угнетает Айрис. Он не заикался прежде , не заикался, когда жил с ней и с мамой и служил в «Смертельной игре».
Она открывает глаза.
Отец даже не упаковал подарок. Что-то круглое, размером с шар для боулинга, в помятом пакете. Она стаскивает пакет и смотрит на полупрозрачное зеленоватое стекло.
– Хрустальный шар? – уточняет она. – Ой, пап, мне всегда хотелось знать будущее!
Бред. У нее нет будущего… во всяком случае, такого, о котором стоит думать.
Старик наклоняется вперед, зажав ладони коленями, чтобы не тряслись. Когда-то  и руки у него не дрожали. Влажно вздыхает через пластиковые трубочки. Респиратор с шипением перекачивает воздух.
– Это русалка. Ты в д-детстве такую хотела.
В детстве она много чего хотела. Туфли на микрокрыльях, чтобы бегать в шести дюймах над землей. Жабры – плавать в подводных лагунах. Она хотела все, что дарили Эми Паскваль и Джойс Бриллиант на их дни рождения, и родители знали об этом, но то было раньше .
Что-то мелькает и возится в гуще, похожей на вареный шпинат, подплывает к стеклу и таращится на нее. Такое противное, что Айрис едва не спихивает шар с колен.
– Ух ты! – произносит она. – Красота. Всегда о такой мечтала.
Отец склоняет голову, закрывает глаза. У Айрис колет в груди – он чуть не плачет.
– Я знаю, это совсем не то, что нужно. Не то, что я об-б-бещал.
Она сжимает его руку, сама готовая разрыдаться.
– Да нет, мне нравится!
И понимает, что ошиблась. Отец борется вовсе не со слезами, а с зевотой. Не в силах подавить ее, он прикрывает рот тыльной стороной ладони. Судя по всему, Айрис он даже не слышит.
– Я был бы рад, если б у нас получилось все, о чем мы говорили. Полет со Спицы в огромном п-пузыре, вместе. Это все проклятые медмеханизмы, детка. Настоящие гиены – каждая пытается отхватить хоть кусок от трупа. В этом году они сожрали твой подарок. Посмотрим, что будет на следующий. – Он с улыбкой качает головой. – Похоже, я уже вырубаюсь. Единственное доступное удовольствие для человека, у которого полсердца не работает. – Он сонно щурится. – Знаешь, русалки – они поют, когда влюбляются. Я их понимаю. Со мной так бывало.
– Серьезно? – спрашивает Айрис.
– Когда ты родилась. – Он вытягивается на кушетке, борясь с очередным зевком. – Пел тебе каждую ночь. Пока весь не испелся. – Отец закрывает глаза, пристраивает голову на несвежую подушку. – С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рожденья, крошка Айрис, с днем р-р-р-р… – Он пытается передохнуть – влажный, затрудненный, тяжелый звук – и закашливается. Стучит себя по груди, отворачивается, пожимает плечами.
Когда Айрис идет к лестнице, ведущей вниз из отцовской соты, он уже спит.
Она захлопывает люк – один из восьми тысяч люков гигантского, тусклого, липкого, пещеристого улья. Кругом пахнет ржавыми трубами и мочой.
Моноколесо Айрис поставила на магнитный замок неподалеку от отцовского отсека, потому что здесь, в Сотах, все, что не приколочено, исчезает, как только отводишь взгляд. Усевшись на просторное красное сиденье, она щелкает выключателем раз пять-шесть прежде, чем понимает: колесо не работает. Сперва решает, что разрядилась батарея. Но оказывается, ее просто нет. Кто-то выдрал ее из паромотора и был таков.
– С днем рожденья меня… – растерянно выводит Айрис.

3

Скоростной поезд скользит с привычным приглушенным свистом, который нарастает и нарастает, пока состав не пролетает под ней, толкая воздушной волной. Айрис любит этот момент, любит, когда ее пронизывает свистом и вибрацией так, что замирает дыхание. Не в первый раз она гадает, что останется от нее, спрыгни она с каменной балюстрады; представляет, как превращается в приятный теплый дождик и алыми каплями моросит на лица подлой себялюбивой матери и бедного беспомощного отца.
Айрис сидит на балюстраде, болтая ногами и придерживая на коленях мутный зеленоватый аквариум. Через несколько минут придет следующий поезд.
Глядя в отравленный хрустальный шар своей судьбы, Айрис видит не будущее, но прошлое. В этот же день, год назад, она, пятнадцатилетняя, отрывалась с пятнадцатью друзьями в пятнадцати сотнях футов под землей, в клубе «Магма». Под полом из прозрачного «голубого хрусталя» булькала лава. Чтобы чувствовать ее тепло, они разулись и топтались босыми пятками всего в полудюйме над струящимися ручейками жидкого золота. Официант – механизм по имени Буб, полированный медный шар, – катался туда-сюда, то и дело приоткрывая крышку на голове, чтобы подать кому-нибудь очередное блюдо. В мерцающем красном свете лица девочек блестели от пота и волнения, хохот эхом отражался от теплых скалистых стен. Они поджарились почти как поросята, которых им принес официант.
К концу вечера все были пьяны друг другом, начались обнимашки и поцелуйчики. Все клялись, что это лучшая вечеринка в их жизни. Охваченная благодарностью Айрис пообещала, что на следующий год все будет еще круче. Они поедут на лифте на самый верх Спицы смотреть звезды – настоящие звезды! – над облаками. Будут пить «пенный ток» и просто подыхать от счастья. Назад, на землю, спустятся в парящих пузырях. А потом наденут Личины и отправятся в Карнавальный квартал – куда до шестнадцати вход воспрещен, – и в них влюбятся все, кто увидит их дорогие новые лица.
В мутной воде что-то возится. Из слизистого осадка выплывает русалка – розовая и мелкая, как креветка, с девичьим личиком и развевающейся зеленой гривой – и опасливо глазеет на Айрис.
– Наверное, ты бы сделала для меня что-нибудь хорошее, – вздыхает Айрис. – Если б могла.
Темная вязкая струйка выползает из-под хвоста русалки. Она оборачивается, словно удивляясь проделкам собственного тела.
Колечко пронзительно-зеленого цвета вспыхивает в правом глазу Айрис, наполовину ослепив ее. Входящее сообщение. Она сжимает пальцы, будто давя мошку. Перед внутренним взором появляются изумрудные буквы, складываются в слова. Линзы-мессенджеры Айрис надевает каждое утро, первым делом, еще до того, как почистить зубы.
Джойс Б.: «У нас на тебя планы!»
Эми П.: «Коварные планы».
Джойс Б.: «Вечером мы идем в Карнавальный квартал. И никаких возражений!»
Айрис зажмуривается, прижимается лбом к прохладному стеклу аквариума.
– Не могу, – говорит она и щелчком пальцев отправляет сообщение.
Джойс Б.: «Не дури, а то в мешке потащим! Будешь орать и пинаться!»
Эми П.: «В мешке. Орать и пинаться».
– Мамин друг через час придет с работы, они зовут меня домой, к праздничному столу и подаркам. Похоже, у них там что-то крутое, прямо дождаться не могут.
Вранье, конечно. Придется сочинить, что за подарок такой, который можно использовать только один раз, поэтому никто его не увидит. Может, виртуальный полет на Луну, ночь на станции Архимеда и лунный квиддич с совой Архимедом.
Ответ Джойс вспыхивает ядовито-зеленым: «Личина? Тебе подарят новое лицо?»
Айрис несколько раз открывает и захлопывает рот, прежде чем решается на ответ:
– Не увижу, пока не открою.
И тут же понимает: зря его отправила, она сама не знает, почему ответила именно так.
Или знает. Приятно воображать, что она все еще одна из них. Что у нее есть то же, что и у всех, и так будет всегда. Что она не сошла с дистанции.
Эми П.: «Надеюсь тебе подарят «Офелию», потому что тогда Джойс обзавидуется, а я люблю смотреть, как она фальшиво улыбается, когда на самом деле психует».
«Офелия» вышла всего два месяца назад и, скорее всего, была бы родителям не по карману, даже если б отец по-прежнему греб жетоны лопатой в «Смертельной игре».
– Нет, скорее всего, не «Офелию», – говорит Айрис и тут же жалеет, что выразилась именно так.
Джойс Б.: «Ну в «Соседской девчонке» тоже нет ничего страшного. У Эми такая, и мне не стыдно рядом с ней. Не сказать, чтоб приятно, но и не стыдно».
Эми П.: «В любом случае к девяти будешь свободна, потому что твоя мама уже пообещала, что ты встретишься с нами у южного входа в Карнавал. Я писала ей утром. Так что бегом домой, лопай торт, разворачивай новое супер-секси-лицо и к нам».
Джойс Б.: «Если получишь «Офелию», я тоже поношу ее хотя бы немного, потому что не желаю, чтобы ты была круче меня».
– Я никогда не буду круче тебя, – отвечает Айрис, и Эми с Джойс отключаются.
Внизу шумит очередной поезд.

4

Катастрофа разражается, когда Айрис проходит две трети перекрестка.
Моноколесо легкое, но большое, больше Айрис, и катить его домой трудновато. Будто пьяный великан то заваливается на тебя, а то и вовсе решает посидеть среди дороги. Она пытается вести его, держа одной рукой за ручку, а другой прижимая к себе аквариум. Эстакада выгибается аркой, и когда Айрис переваливает через середину, колесо ускоряется. Айрис, тяжело дыша, трусит рядом. Колесо вновь валится набок, хромированный обод стукает ее по макушке. Айрис вскрикивает и хватается за ушибленное место, забыв, что у нее нет свободной руки. Шар выскальзывает и со стеклянным звоном грохается на тротуар.
«Отлично, – думает она. – Вдребезги».
Но шар цел, он виляет из стороны в сторону, глухо бряцая, соскакивает с бордюра и выкатывается на мостовую. Паромоторный хэнсом-кэб, взвизгнув золотыми колесами, вылетает с перпендикулярной улицы, накрывая его собой. Айрис вся подбирается, не без удовольствия ожидая громкого треска и плеска. Кэб, промелькнув, исчезает, а мутно-зеленый шар непостижимым образом все катится, цел и невредим, вдоль противоположного тротуара. Никогда в жизни Айрис так не желала чему-нибудь разбиться.
И тут его тормозит ногой мальчик.
Тот самый мальчик.
С одной стороны, Айрис никогда его раньше не видела. С другой, видела сотни раз, просто по дороге к отцу она равнодушно скользит по нему взглядом, когда проскакивает мимо на моноколесе. Он всегда стоит тут, привалившись к стене давно закрытого магазинчика: расслабленная поза, плотная серая бейсболка, серое пальто, знававшее лучшие времена.
Мальчик просто тормозит шар ногой, только и всего. Не глядит на дорогу, чтобы выяснить, кто его выронил, не наклоняется поднять.
Айрис подкатывает к нему моноколесо. Теперь, когда обе руки свободны, это довольно легко.
– Ты слишком добр. В прямом смысле – слишком. Спас худший в мире подарок на день рождения.
Мальчик не отвечает.
Она прислоняет моноколесо к парковочному столбику и нагибается за шаром, надеясь, что он хотя бы треснул, выпустив наружу содержимое. Приятно было бы наблюдать, как этот мерзкий моллюск – тупая сардинка с женским лицом – истерически кружит по аквариуму, видя, как понижается уровень воды. Нет, ни царапинки. Айрис сама не знает, почему так злится. Русалка ведь не виновата, что настолько уродлива, заперта в ловушку и никому не нужна.
– Черт! Надеялась, он разлетится вдребезги. Девчонка-то в нем фиг затормозит.
Мальчик даже не хмыкает, Айрис вскидывает на него недовольные глаза – ей нравится, когда смеются ее шуткам, – и наконец-то все понимает. Перед ней механизм, робот. Весьма старый. Его круглое, как луна, керамическое лицо покрыто трещинами и сияет улыбкой. Тело из поцарапанной пластали. Кишки из спутанных виниловых шлангов, кости из медных трубок, желудок – корзина из золотистой проволоки, почти до краев полная серебряными жетонами. Сердце – матовый черный паромотор.
Прикрученная к сердцу стальная табличка гласит: «Друг на жетонах! Преданный, верный компаньон и приятель. Нужно донести покупки? Поднимает до тонны. Знает 30 карточных игр, говорит на всех языках, хранит секреты. Жетон за тридцать минут абсолютной преданности. Девочкам: научитесь целоваться с безупречным джентльменом, который не станет морочить вам голову. Мальчикам: потренируйтесь в боксе на его практически неубиваемом покрытии. Для взрослых занятий не предназначен». Под последним заявлением красуется пририсованный кем-то мультяшный пенис.
Айрис не играла с механизмами с раннего детства, со времен Болтуньи-Табиты, своей любимой игрушки, которая, судя по всему, минимум на век младше этого робота – древнего, как закрытый магазин за его спиной. Видимо, одна из тогдашних новинок, выставленная на улицу для привлечения покупателей. Старичок времен Гугла, очков виртуальной реальности и солнечной Флориды.
Украсть его невозможно. Спиной он накрепко примагничен к зарядной платформе, вделанной в кирпичную стену. Айрис уже не уверена, что робот нарочно остановил стеклянный шар, наверное, аквариум просто наткнулся на его ногу по счастливой случайности. Или несчастливой – счастье было бы, если бы шар лопнул под колесами кэба.
Айрис отворачивается от робота и беспомощно глядит на моноколесо, которое придется толкать до дома еще полмили. Маневрировать им вручную так трудно, что свитер уже прилип к вспотевшей спине.
«Нужно донести покупки? Поднимает до тонны».
Она нащупывает жетоны – как раз два – и проталкивает их, один за другим, в щель на груди робота. Серебристые денежки звонко падают в огромную кучу таких же в его желудке.
Глухо постукивая, начинает сокращаться механическое сердце. Цифры на хромированной табличке трещат, перевертываясь, и после серии коротких щелчков останавливаются на числе 00:59:59
Время пошло.

5

Он знал, что Айрис заплатит, задолго до того, как она кинула в него жетоны, знал уже тогда, когда она повернулась к нему спиной, взглянула на колесо и понурилась. Язык тела красноречивее слов. А его процессор – сонный по сравнению с современными – все еще достаточно скор, чтобы завершить пару миллионов операций раньше, чем она вынет руку из кармана. Хватит, чтобы дважды перечитать всего Диккенса.
Температура ее тела повышена, пот выступил как от нагрузки, так и в силу угнетенного состояния духа. Командная строка, которая наполняет робота, как дыхание, велит ему обеспечить комфорт с помощью непринужденной беседы.
– Ну чего уже, три вопроса? – произносит он, используя рандомную грамматическую ошибку. С подростками лучше всего говорить неформально. – Отвечаю по порядку. Первый: как меня зовут? Чип. Шутка. И все-таки это и впрямь мое имя.
– В смысле – шутка? – переспрашивает Айрис.
Он стучит пальцем по виску, напоминая о микросхемах, скрытых в его голове, за керамическим лицом.
Она улыбается.
– Чип… Приятно познакомиться. Что еще я хочу спросить?
– Какой же я друг, если за дружбу надо платить? Дело в том, что компания-разработчик запрограммировала меня на одну-единственную цель: следующие пятьдесят девять минут ты – это все, что у меня есть. Я не могу судить тебя, не могу тебе лгать. Ты Аладдин, а я джинн из лампы. Я выполню все, что в моих силах и не противоречит закону или традиции – к примеру, не смогу своровать или избить кого-то. Также не выполню несколько взрослых функций, согласно правилам «Человек-Механизм 2072», которые на самом деле уже не действуют, но прошиты в моей операционной системе.
– Каких таких функций?
Командная строка рекомендует грубоватый, даже пошлый ответ. Социальный профиль девочки предполагает высокую вероятность того, что он будет хорошо принят.
– Я не лижу киску, – отвечает он. – И в задницу не даю.
– Ой, блин, – вырывается у Айрис, щеки у нее вспыхивают.
Ее смущение – показатель того, что он попал в точку. Физиология сближает не хуже общей веры.
– У меня нет языка, поэтому я не могу лизать.
– Сама уж вижу.
– И анального отверстия нет, так что…
– Да поняла! И вообще – даже в голову бы не пришло об этом спрашивать. А третий вопрос?
– Разумеется, я могу донести колесо. Что с ним случилось?
– Кто-то выдрал батарею. Дотащишь его до моего дома?
Робот отлипает от зарядной платформы – в первый раз за последние шестнадцать дней. Она отцепляет от столбика колесо. Он вскидывает на плечо все его 408.255 килограммов. Кивком головы девочка выражает удовлетворение, а вот язык тела показывает, что первичное удовольствие от решения проблемы тает, уступая место другому источнику стресса и раздражения. Наверное. Робот не способен считывать эмоции людей точно. Только гипотетически. Напряженный бегающий взгляд может быть показателем как внутреннего смятения, так и банальной необходимости сходить в туалет. За остроумными репликами часто скрывается отчаяние, тогда как фраза «ах, умираю!» почти никогда не означает реальной угрозы жизни. При отсутствии точных данных робот следует программе, цель которой – обеспечить клиенту удовольствие и комфорт.
– Я ответил на три твоих вопроса, теперь ты должна ответить на три моих, справедливо?
– Предположим, – отзывается Айрис.
– Как зовут?
– Айрис Баллард.
За четверть секунды, которая требуется роботу, чтобы обработать имя, он до единого бита собирает всю информацию из социальных сетей, включая полгига малозначимых деталей и одинокую статью десятимесячной давности, которая может значить очень и очень многое.
– Я знавал одну Рапунцель, двух Зельд, трех Клеопатр, но никогда не встречал ни единой Айрис.
– Ты помнишь каждого из клиентов? Хотя что это я, забей. Конечно, помнишь. У тебя там терабайты неиспользованной памяти. И как выглядела Рапунцель?
– Бритоголовая. Я не спрашивал почему.
Айрис фыркает.
– Хорошо, следующий?
– У тебя нет домашнего робота, чтобы донести сломанное моноколесо?
Ее улыбка тает. Ясно, ставим красный флажок, дабы не касаться этой темы и не утратить доверия. Алгоритм перебирает вероятности и делает вывод, что у девочки проблема с финансами, отсюда и дискомфорт. Бедность для нее – опыт новый и непривычный, возможно – результат тех самых событий, что описаны в найденных им новостях.
– В детстве у меня была Болтунья-Табита, – рассказывает Айрис. – Я говорила с ней весь день – с того часа, как приходила домой, и до того, как ложилась в постель. Обычно папа заглядывал ко мне около десяти и грозился, что отнимет ее и спрячет в шкаф, если я не засну. И ничто не могло заставить меня замолчать быстрее. Я и думать не могла, как она там одна, в шкафу! А потом Табита вдруг обновилась и стала говорить только о том, как нам будет весело, если я куплю еще и Болтуна-Терьера или Очки-Умнички. Выдавала рекламу вместо бесед. Я страшно разозлилась и начала над ней издеваться. Топтала ногами, а однажды долбанула об стенку, а папа увидел. Забрал и продал на аукционе, чтобы меня проучить, несмотря на все мои слезы. Наказал первый и последний раз в жизни.
Тон и выражение лица Айрис выдают досаду, силу которой робот не может просчитать. Недостаток родительской строгости должен скорее радовать, чем раздражать. Он запоминает этот момент, чтобы оценить его позже, когда он выяснит, нет ли у нее других сбоев развития. Не то чтобы после этого робот будет менее предан Айрис. Он получил сотни жетонов от шизофреника по имени Дин, который считал, что за ним гоняется банда балерин, мечтающих похитить его, чтобы кастрировать. Чип самоотверженно высматривал девиц в пачках и клялся, что защитит гениталии Дина. Это было много лет назад.
– И последний вопрос? – интересуется Айрис. – Только никаких спецпредложений! Маркетинг убивает даже намек на человечность.
Чип фиксирует ее презрение к рекламе. Ничего не поделаешь, свои услуги ему все равно придется продвигать – чуть позже, – однако не отметить ее настрой он не может.
– Как ты будешь справлять день рождения? Не считая часа, проведенного со мной, что вряд ли можно считать праздником.
Айрис тормозит.
– Как ты узнал про день рождения?
– Сама сказала.
– Когда это?
– Когда ловила свою ускакавшую рыбу.
– Это было до того, как я бросила в тебя жетоны!
– Да. Но я слежу за окружающим, даже когда счетчик не включен. Итак – день рождения?
Айрис хмурится, размышляя. Они подошли к развилке в разговоре. По наблюдениям Чипа, девочка находится в состоянии сильного эмоционального стресса. Он приготовил несколько подбадривающих фраз и целых три стратегии, чтобы справиться с ее несчастьем. Люди часто страдают. Для Чипа поднять ей настроение – то же самое, что поднять моноколесо, повод для действия, для бытия.
– Да уже, считай, отпраздновала, – бурчит Айрис, возобновляя шаг. – Папа подарил мне пиявку с человеческим лицом и отрубился, храпя в кислородную подушку. А я иду домой, к маме, чтобы весь вечер выдумывать подходящее вранье, почему я не пошла никуда с друзьями.
– Жаль, что твой папа в таком состоянии.
– Нет, тебе не жаль, – резко отвечает Айрис. – Механизмы не чувствуют жалости. Они подчиняются программе. В них сочувствия не больше, чем в фене.
Чип не обижается, потому что не может обижаться. Вместо этого он спрашивает:
– А все-таки что случилось?
На самом деле он многое узнал из статьи, как только Айрис представилась, но его притворство может развязать ей язык, а выговорившись, она почувствует скорое облегчение.
– Отец работал в «Смертельной игре». Профессиональная жертва убийства, Оживи-человек. Ну знаешь – любой мог арендовать специальное помещение на бойне и выплеснуть злость, забив его молотком или застрелив. Затем программа клеточного восстановления сшивала его обратно, как новенького. Он был одной из самых популярных жертв убийства в двенадцатом районе. На него в очередь записывались. – Айрис безрадостно улыбается. – Любил повторять, что в прямом смысле готов умереть за меня, что и делал по двадцать раз в неделю.
– А потом?
– Девичник. Его наняли, чтобы заколоть. Целая толпа набросилась, с кухонными ножами. А тут электричество вырубилось, но все были так пьяны, что ничего не заметили. Помнишь, в феврале иногда отключали свет? Программа восстановления не смогла связаться с сервером, отец полчаса провалялся мертвым. Теперь весь трясется, ничего толком не помнит. Страховка такие случаи не покрывает, потому что в компании есть правило – не более двух убийц за раз – хотя все на него плюют. Он почти полностью сломан, и лицензию ему, конечно, не продлят. Умирать за нашу жизнь он уже не может, а больше ни для чего не годится.
– Мне точно не стоит выразить тебе сочувствие? Не хочу переходить границы.
Айрис подскакивает, будто ее ужалили.
– Я не заслуживаю твоего сочувствия, даже если б тебе было что выражать. Я злобная, высокомерная, маленькая дрянь. Мой отец потерял все, что имел, а я дую губы, потому что мы не празднуем день рождения так, как мне хочется. Он подарил мне лучшее, что только мог, а я чуть не бросила подарок под поезд. Неблагодарность как она есть.
– Просто слишком много разочарований сразу. Древние религии гласят, что отсутствие желаний – высшая форма духовности. Но я не согласен с Буддой. В умении желать и кроется разница между человеком и механизмом. Не желаешь – не живешь. Даже ДНК, двигатель желаний, создана, чтобы воспроизводить себя снова и снова. А у фена души нет. И что же ты хотела на день рождения?
– Мы с подругами мечтали на закате подняться на Спицу и поглядеть, как загораются звезды. Я их никогда вживую не видела, только на платном канале. Пили бы «пенный ток», устраивали фейерверки, потом спустились бы обратно на Землю в парящих пузырях. А после надели бы Личины и отправились в Карнавальный квартал. Девчонки уверены, что сегодня мне подарят новое лицо, потому что им всем уже подарили. А на самом деле у меня ни единого шанса. Мать совсем без денег, вряд ли купит хотя бы новую батарею для моего вскрытого колеса.
– И ты не можешь признаться подругам, что родителям не по средствам купить тебе новое лицо?
– Могу… если хочу получить порцию жалости на день рождения. Но «пенный ток» мне нравится больше.
– С новым лицом я тебе не помогу, – говорит Чип. – Это запрещено. Но если хочешь увидеть звезды с вершины Спицы, еще не поздно. Закат через двадцать одну минуту.
Айрис кидает взгляд в сторону серебристой иглы, протыкающей горчичного цвета облака.
Она никогда не поднималась выше облаков, а они никогда не расходились на небе за все ее шестнадцать лет. В городе пасмурно вот уже четверть века.
– Тебе не нужен лифт. У тебя есть я.
Айрис застывает на месте.
– Что за чушь?!
– Если я таскаю четырехсоткилограммовое колесо, то уж как-нибудь подниму твои сорок два кило на несколько лестничных пролетов.
– Их не несколько. Там три тысячи ступеней.
– Три тысячи восемнадцать. Девять минут моего хода, считая с самой нижней. Парящий пузырь – восемьдесят три кредита, фужер «пенного тока» – одиннадцать, столик надо резервировать, а вот галерея в Солнечном зале бесплатна для всех, Айрис.
У нее учащается дыхание. Зрачки мечутся от робота к Спице и обратно, выдавая волнение.
– Я… ну… когда я все это воображала, я всегда думала, что буду там не одна… с друзьями…
– И будешь, – отвечает робот. – Как по-твоему, за что ты платила?

6

Вестибюль взмывает в высоту чуть ли не на милю – головокружительный, похожий на собор зал зеленого стекла. Воздух напоен искусственной прохладой и свежестью, как в офисе. Стеклянные трубы лифтов уходят в бледные облака. Спица такая огромная, что в ней свой собственный климат.
Очередь на сканер для прохода. Роботы-охранники как будто вырезаны из мыла: затянутые в форму фигуры с белыми безликими головами и гладкими руками – просто ожившие манекены. Айрис проходит через сканер, который проверяет ее на наличие оружия, биологической угрозы, наркотиков, химикатов, опасных намерений и долгов. Слышится низкий противный рев. Охранник делает знак повторить. Со второго раза она проходит без проблем. За ней следует Чип.
– Есть мысли, почему сработал сигнал? – интересуется он. – Долги? Желание кому-то навредить?
– Если у тебя долги, так и хочется кому-нибудь навредить. – Она поднимает аквариум, который все еще таскает под мышкой. – Наверное, он поймал меня на мысли о том, что можно сделать с русалкой. Помню, мы планировали угощаться суши на день рождения.
– Это питомец, а не закуска. Будь с ней поласковей.
Айрис запрокидывает голову и в сотнях футов над собой видит радужные шары, которые дрейфуют то там, то сям, выплывают из облаков, медленно опускаются на землю и так напоминают сверкающие игрушки на огромной елке, что она ахает. Она всегда надеялась, что когда-то полетит в таком.
Кованые бронзовые двери ведут на лестничную площадку. Темные стеклянные «тарелки» взлетают вверх вдоль стен, поднимаясь по спирали в никуда.
– Садись мне на спину, – командует Чип, опускаясь на одно колено.
– Последний раз в «лошадки» я играла лет в шесть, – замечает Айрис, снова вспоминая отца.
– А я двадцать три года назад, когда ты еще не родилась. Спица тогда стояла в лесах. Я и сам никогда не бывал на вершине.
Айрис залезает роботу на спину, обхватывает руками его пластальную шею. Он легко встает в полный рост. Когда они подходят к первой ступеньке, та вспыхивает подсветкой, за ней вторая, третья. И вот девочка и робот движутся вверх в ускоряющейся серии ярких вспышек.
– А тебе сколько лет? – спрашивает Айрис.
– Первый раз я включился около ста шестнадцати лет назад, почти за век до того, как начала функционировать твоя собственная операционная система.
– Ха!
Теперь они несутся так быстро, что Айрис начинает мутить. Моноколесо двигалось медленнее даже на самой мощной скорости. Робот скачет через три ступени в плавном, укачивающем ритме. Айрис не в силах смотреть как на прозрачную защитную стену справа, так и на закручивающиеся, как раковина наутилуса, ступеньки внизу. Некоторое время она сидит без единого звука, зажмурившись и вцепившись в его спину.
Наконец спрашивает, просто чтобы не молчать:
– А кто первый кинул в тебя монетку?
– Мальчик по имени Джейми. Мы общались почти четыре года. Он навещал меня раз в неделю.
– Вот откуда денежки идут, – кивает Айрис. – У отца тоже были постоянные клиенты. Одна женщина резала ему глотку каждое воскресенье в час дня. Он истекал кровью чуть ли не досуха, зато потом платил ей тем же – высасывал все, что у нее было, до последнего цента. Сколько ты выжал из старины Джейми, пока не надоел ему?
– Я ему не надоел. Он умер от вируса, с которым не справилась даже усовершенствованная иммунная система. Два ужасных дня бредил насчет дешевой виагры и восточных женщин в поисках англоязычных мужей, пока инфекция не добила его. Ему было тринадцать.
– Кошмар, – вздрагивает Айрис, наслышанная об искусственных вирусах.
– Цена жизни в том, что однажды она кончается.
– Да уж. Мой счетчик тоже включен. Не в этом ли смысл дней рождения? Напомнить себе, что цифры бегут. Когда-нибудь и я умру, а ты все будешь заводить новых друзей. Таскать их по лестницам… – невесело усмехается она.
– Как бы стар я ни был, не забывай, что стоимость реальной жизни для меня – жетон за полчаса, и между периодами активности проходят дни, если не недели. С одной стороны, я пережил Джейми на сто двенадцать лет. С другой, он провел гораздо больше времени, просто живя и что-то делая. С третьей, строго говоря, я вообще никогда не жил… во всяком случае, если мы предполагаем, что жизнь – это свободная воля и выбор.
– Смешно, – фыркает она. – Тебе платят за то, чтоб ты ожил, а моему папе платили за то, чтоб он умер. Выходит, вы оба – профессиональные жертвы. Берете деньги и позволяете клиенту решать, что с вами случится. Наверное, в этом смысл любой работы – быть жертвой за деньги.
– Смысл работы – быть полезным.
– А разве это не то же самое?
– На одних работах приходится лечь костьми за других, – говорит Чип, и Айрис вдруг замечает, что они бегут по последнему пролету к просторной лестничной площадке черного стекла, окруженной бронзовыми дверями. – А на других – таскать их по лестницам.
Он отворяет двери.
Заходящее солнце заливает их потоком лучей, погружая словно бы в темный янтарь.

7

С первого взгляда стен тут вообще как будто бы нет. Солнечный зал на вершине Спицы – на самом деле небольшая круглая комната, накрытая куполом из «голубого хрусталя» и прозрачная, как дыхание. Солнце покоится на подстилке из алеющих облаков. В центре комнаты за изогнутой стойкой черного стекла стоит механический бармен. На медной голове – котелок, тело опирается на шесть медных ног, что делает его похожим на блестящего металлического сверчка в шляпе.
– Вы к Данфортам? – хорошо поставленным голосом интересуется робот-распорядитель и складывает пальцы-трубочки. – Мисс Паджет, полагаю? Мистер Данфорт с гостями уже прошли контроль внизу, но предупредили, что вас сегодня не будет.
– Это сюрприз. – Айрис лжет так искусно, что Чип не отмечает ни малейшего физиологического сбоя – ни учащенного дыхания, ни изменения температуры тела.
– Замечательно. Остальные поднимаются на лифте. Если вам хочется поздравить виновницу торжества, вы сможете сделать это через двадцать секунд. – Робот указывает на фужеры для шампанского, полные «пенного тока».
Чип подает Айрис один из бокалов как раз в тот момент, когда в полу открывается люк и в зал вплывает лифт – бронзовая кабина, полная девочек в вечерних платьях и новых лицах в сопровождении усталого мужчины в красивом джемпере – без сомнения, отца именинницы. Дверцы открываются, болтающие, смеющиеся девчонки высыпают наружу.
– Ты точно не имеешь права убивать? – спрашивает Айрис. – Потому что на них около пяти тысяч кредитов, и мне хочется их пристукнуть.
– Ничто так не портит вечеринку, как массовое убийство.
– Наверное, стоит допить «пенный ток» прежде, чем робот-бармен представит меня как мисс Паджет и все поймут, что я пролезла сюда без спроса, и мне придется за него платить.
– А они его не расслышат, – обещает Чип. – Сейчас будут поздравления.
– «Пенный ток», французский шоколадный торт, полет в пузырях, а также закат солнца в честь двенадцатилетия мисс Эбигейл Данфорт! – провозглашает официант. – Какая радость, что все ваши гости здесь, даже… – Но окончания фразы никто уже не слышит.
Голова Чипа стремительно крутится на триста шестьдесят градусов, снова и снова, со свистом, похожим на звук взлетающей ракеты. Из ушей с треском летят красные, синие, белые вспышки. В груди орган Вурлитцер громогласно играет вступление к поздравительной песне.
Айрис поднимает бокал, как будто она и впрямь одна из гостей, и кричит:
– С днем рождения!
– С днем рождения! – подхватывают дети и кидаются разбирать бокалы, в то время как искры из ушей Чипа превращаются в облачка размытого, розовато-лилового дыма. Девочки поют.
Комната звенит эхом от их звонких голосов. Когда песня кончается, они заливаются хохотом и выпивают «пенный ток». Айрис пьет вместе со всеми. Глаза ее расширяются. Светлые волосы поднимаются и начинают плавать вокруг головы.
– Вау! – вскрикивает она и хватает Чипа за руку, чтобы удержать равновесие.
Между ними проскакивает голубоватая электрическая искра. Айрис вздрагивает от неожиданности. Щелкает пальцами – снова искра.
Гостьи трогают друг дружку, взвизгивая от ужаса и восторга. Комната полна сияния и треска, как на китайский Новый год. Про Айрис все давно забыли. Бармен считает ее одной из гостий, в то время как собравшиеся думают, что она просто оказалась в зале в тот момент, когда началось празднование.
– Я вся наэлекризована, – произносит Айрис, удивленно глядя на Чипа.
– Добро пожаловать в мой мир, – отзывается тот.

8

Когда «пенный ток» начинает выветриваться, Айрис отделяется от толпы, чтобы посмотреть, как солнце соскальзывает за горизонт. Слабоэлектризованный напиток распушил ей волосы и оставил во взбудораженном состоянии, которое не назовешь очень уж приятным. А все эти девчонки с их новыми лицами. «Твари малолетние!» – негодует Айрис.
Ну кто, кто покупает детям лица по тысяче жетонов каждое?!
Личина – тончайшая, почти прозрачная маска, которая словно бы впитывается в кожу, стоит ее наложить. Она демонстрирует настроение, а не черты лица, каждый видит в ней свои собственные психологические проекции. Именинница носит «Соседскую девчонку». Это ясно как день, потому что с первого взгляда на ее чуть вздернутый нос и умные ироничные глаза на Айрис обрушивается почти непреодолимое желание поговорить о спорте. Рядом девочки в масках «Знаменитость», «Дам списать домашку», «Расскажи мне все», «Дзен на рассвете». Если «Знаменитость» подойдет поближе, Айрис, скорее всего, подставит грудь для автографа. Главное удовольствие обладателя Личины – унижать окружающих.
– Видишь их всех? В противных новых лицах?
– Почему противных? – спрашивает Чип.
– Потому что у меня такого нет. Мне шестнадцать, и не должна я завидовать двенадцатилеткам!
Рядом с Айрис в окне кто-то появляется – неясное отражение большеглазой рыжей девочки. В маске «Расскажи мне все». Айрис точно знает, потому что ее тут же накрывает желание выболтать правду о том, что на самом деле она – не член группы и бокал «пенного тока» выпила, не имея на то права. Айрис быстро переводит взгляд на облака – дымчатые, алые, золотые.
– Скучное какое-то солнце, да? – говорит «Расскажи мне все». – В смысле, ну вот пришли мы, вот оно висит. И что дальше?
– Скучное, – соглашается Айрис. – Если б делало что-то. А то ползет и светит.
– Ага. Могло бы, к примеру, что-нибудь поджечь.
– Что?
– Да что угодно. Облака. Птичек каких-нибудь. Ну ничего, как только кончится эта скукотища с закатом и звездами, мы покатаемся на парящих пузырях. А я знаю твой секрет, – говорит рыжая, не меняя тона, но по губам ее, специально для Айрис, скользит легкая усмешка. – Бармен думает, что ты одна из нас, попросил передать торт мисс Паджет. Только ты не Сидни Паджет, Сидни на похоронах и сегодня не придет. Вот, держи, – она протягивает блюдце с крошечным круглым тортиком.
Айрис берет его, думая: «Я ем торт на вершине Спицы, любуясь закатом, – именно так, как хотела». Оттого, что она пробралась сюда тайком, приключение неожиданно оказывается еще слаще.
– А вниз на шаре спускаться будешь? Шар Сидни оплачен.
– Ну если никто больше на него не претендует… – осторожно начинает Айрис.
– А я все расскажу – и тебя не пустят! Что дашь, если не расскажу?
Кусок торта застревает у Айрис в горле. Она с усилием глотает.
– Но какой смысл отправлять пузырь пустым, раз уж он оплачен?
– Пузыри дорогие. Прямо о-о-очень дорогие. Мистер Данфорт хочет вернуть деньги за него. Но если ты отправишься прямо за нами, ты успеешь спуститься и выйти на улицу прежде, чем он договорится с администратором о возврате. Это долгая история. Так что мне будет за молчание?
Айрис хмыкает себе под нос и кивает на аквариум, который все так же зажат у нее под мышкой.
– Как насчет русалки, детка?
– Фу, – морщит нос рыжая. – Нет уж, спасибо.
– А что тогда? – спрашивает Айрис, сама не понимая, почему она слушается эту крохотную шантажистку.
– Ты раньше видела закат? По-настоящему?
– Нет. Никогда не поднималась за облака.
– Отлично. Значит, и сейчас не увидишь. Придется пропустить. Это и будет цена. Врушки не получат все плюшки. Хочешь бесплатно прокатиться в парящем пузыре – закрывай глаза, пока я не разрешу открыть. Остаток заката под запретом.
Торт валится в желудок Айрис комком сырого бетона. Она уже собирается послать мелкую вымогательницу в долгий путь из окна.
Чип успевает первым.
– У меня альтернативное предложение. Я записал вашу беседу. Может быть, включим ее мистеру Данфорту? Наверное, ему будет интересно узнать, как ты шастаешь кругом, раздавая угрозы и пытаясь лишить его законного возврата денег.
«Расскажи мне все», часто заморгав, отшатывается.
– Нет, – говорит она. – Мне же только двенадцать. Так нельзя поступать с ребенком. Я буду плакать!
Айрис поворачивается и впервые смотрит рыжей прямо в лицо – фальшивое новое лицо, позволяя его психотропной силе действовать на нее в полную силу.
– Знаешь, что приятней любого заката? – спрашивает она. – Смотреть, как ревет маленькая дрянь.

9

Облака мерцают – горы золотистого шелка. Чип регистрирует 1032 оттенка – канареечный, кроваво-красный, кремовый. Таких он еще не встречал, включились даже оптические сенсоры, которые не работали ни разу с тех пор, как его когда-то собрали в Тайване. Наконец жетон солнца окончательно падает в щель горизонта.
– Я рад, что смог увидеть закат, никогда его не забуду, – говорит робот.
– А ты вообще хоть что-нибудь забываешь? – интересуется Айрис.
– Нет.
– Спасибо, что прикрыл мою задницу от мелкой злодейки, я тебе должна.
– Нет, это я тебе должен. Еще двадцать с лишним минут.
В сгущающейся тьме россыпью вспыхивают звезды. Чип знает все их названия, хотя никогда раньше не видел воочию.
Робот-официант выходит из-за стойки, пощелкивая суставчатыми ногами. В полу разъезжаются панели, бронзовый люк открывается, точно гигантский глаз. Отверстие люка затянуто дрожащей мембраной – маслянистой, радужной, блестящей.
– Кто готов шагнуть прямо в сказку и поплыть вниз, на землю? – вопрошает он, размахивая тонкими руками. – Кто у нас самый взрослый, кому пошел тринадцатый, кто станет самым первым?
– Я!
– Я!
– Я! – кричат девочки.
Айрис с отвращением морщится.
– Где же наша именинница? Линдси Данфорт, прошу вас, вперед!
«Соседская девчонка» хватает отца за руку и тянет его к люку. Она подпрыгивает от возбуждения, пока отец недоверчиво рассматривает отверстие.
– Шагайте прямо на поверхность шара. Не стоит волноваться. Он не должен лопнуть, а если такое случится, то мы вернем деньги вашим наследникам, – провозглашает бармен.
Отец пробует дрожащую прозрачную поверхность мембраны носком лакированного ботинка, та слегка пружинит. Он отдергивает ногу, на верхней губе выступают капельки пота. Дочь нетерпеливо прыгает прямо на середину отверстия. Блестящий, зеркальный полужидкий пол под ней немедленно начинает проседать.
– Давай, пап, давай!
И вероятно, потому, что на ней лицо «Соседской девчонки», а перед соседской девчонкой никто не хочет выглядеть трусом, отец ступает на мыльную поверхность пузыря рядом с ней.
Пленка сразу уходит вниз. Люди словно тонут, медленно, но неотвратимо. Вот край отверстия доходит отцу до груди, глаза его расширяются, кажется, он вот-вот схватится за него, подтянется и выскочит назад, в то время как дочка, наоборот, прыгает вверх-вниз, стремясь побыстрей отправиться в полет. Вот отец исчезает из виду, сияющий мыльный пузырь наконец отрывается от дыры в полу, и она тут же затягивается новой радужной пленкой.
– Кто следующий? – спрашивает робот, дети скачут, машут руками, он начинает выстраивать их в очередь. Девочка «Расскажи мне все» бросает на Айрис сердитый взгляд. Та отворачивается и снова смотрит в ночь.
Небо усеяно звездами, однако Айрис больше интересует собственное отражение.
– Как думаешь, я красивая? – спрашивает она у Чипа. – Только честно, без лести. Как ты меня оцениваешь?
– Вполне.
Айрис усмехается уголком рта.
– Расчеты, робот, расчеты!
– Расстояние между зрачками и ртом практически укладываются в золотое сечение, другими словами, ты – милашка. А удачная стрижка скрывает то, что левое ухо на сантиметр выше правого.
– Хм. Что ж, звучит неплохо. Из папиной фирмы недавно сообщили, что готовы нанять меня, как только мне стукнет восемнадцать. Видимо, красивые девушки – популярные жертвы. Зарабатывают раз в пять больше мужиков. Такую приятно пристукнуть.
Чип различает тысячи оттенков заката, когда же дело доходит до эмоций, он слеп и глух и знает это. Судя по словам Айрис, она ждет одобрения, но остальные признаки указывают на тревогу, сарказм, смятение и недовольство собой. Не имея четких критериев, он предпочитает помолчать.
– Мисс Паджет? – доносится до них смодулированный электронный голос, и Айрис поворачивается. Робот-официант стоит у нее за спиной. – Остались только вы. Желаете снова спуститься в нижний мир?
– Можно с другом?
Официант и Чип мгновенно, одним взглядом, обмениваются мегабитами информации на квантовом уровне.
– Да, – отвечает официант. – Парящий пузырь может выдержать до семи сотен фунтов, даже не деформируясь. Ваши шансы случайно погибнуть – один к ста двенадцати тысячам.
– Здорово, – отвечает ему Айрис. – Потому что в моей семье никто не умирает бесплатно.

10

Они медленно сползают в темноту.
Пузырь почти двенадцати футов в диаметре отделяется и, лениво кружась, скользит вниз, в сумерки. Когда он отрывается от люка, Айрис и Чипу удается устоять на ногах, но скоро колени у Айрис подламываются, только не от страха, а просто потому, что поверхность шара скользкая и не очень устойчивая. Она теряет равновесие и шлепается на задницу.
Чипа даже представить невозможно упавшим. Он скрещивает ноги и аккуратно усаживается рядом.
Айрис смотрит сквозь прозрачный пол. Кругом, там и сям, опускаются другие шары. Между ними кружатся блуждающие огоньки, миниатюрные созвездия дрожащих, мерцающих светлячков: стайки дронов величиной с осу, оснащенные крохотными лампочками.
– Вот так я и хотела справить день рождения… только с семьей и друзьями, – говорит Айрис. Она баюкает на коленях аквариум, рассеянно вертя его в руках. – А теперь рада, что не вышло. Такие они мерзкие, эти девчонки. И та маленькая мразь, что пыталась меня шантажировать. И все остальные, в попытках заморочить друг друга дорогущими Личинами. Мы с подругами старше, но боюсь, что немногим лучше. Возможно, иногда стоит что-то пережить самой. Или с одним-единственным другом.
– А ты одна? Или с другом?
Пузырь несет их сквозь прохладную, клубящуюся дымку. Вокруг шныряют птичьи тени.
– Чтобы мы могли быть друзьями, я должна нравиться тебе не меньше, чем ты мне.
– Ты не просто нравишься мне, Айрис. Пока счетчик не остановится, я сделаю для тебя практически все на свете.
– Это не одно и то же. Программа, а не чувства. У механизмов нет чувств.
– И это к лучшему. Помнишь, мы вспоминали о джиннах? Возможно, единственный способ выжить в бутылке – не желать ничего, кроме нее. Если бы я мечтал о недостижимом, я бы свихнулся. Превратился бы в беззвучный вопль, который длился и длился бы сотню лет, пока на лице сияла улыбка, а голос повторял: «Да, сэр», «Разумеется, мэм». Девочки оттолкнули тебя тем, что любят сладости и вечеринки, но не люби они их, они стали бы не лучше меня. Через семнадцать минут я снова примагничусь к зарядной платформе и не сдвинусь с места день, неделю, месяц. Однажды я провел одиннадцать недель, не заработав ни жетона. И это нимало меня не беспокоило. А вот ты можешь представить себе жизнь без единого жеста или звука в течение стольких дней?
– Не могу. Злейшему врагу не пожелаю. – Айрис подтягивает колено к подбородку. – Ты прав в одном. В мечтах о недостижимом легко свихнуться.
Они выныривают из нежных облаков и вдруг оказываются неподалеку от шара с именинницей. Девочка обнимает отца за талию, ее голова на его груди. Закрыв глаза, они молча кружатся в медленном танце.
На счетчике Чипа остается всего одиннадцать минут, когда пузырь приземляется в специально отгороженной зоне, пол которой вымощен пружинистой зеленой плиткой. Стоит ему коснуться поверхности, как он с тихим чпоканьем лопается. Осыпанная дождем мыльных брызг, Айрис вздрагивает и хохочет.
Покинув Солнечный зал последними, они приземляются первыми. Ярусах в четырех над собой Айрис видит рыжую – прижав ладони к стенке своего шара, она смотрит в их сторону. Пора уносить ноги. Не успев ни о чем подумать, Айрис хватает Чипа за руку и несется прочь. И только снаружи понимает, что все еще смеется.
В воздухе висит туманная морось. Айрис вскидывает глаза к звездам, но здесь их, разумеется, уже не видно. Они с Чипом стоят под облаками, небо, как обычно, серое и хмурое.
Моноколесо припарковано у столбика. Чип кивает на него.
– У меня уже не осталось времени донести твой груз до дома.
– Я провожу тебя обратно, к зарядной платформе, – отвечает Айрис, как будто не слыша его. – Там попрощаемся. Черт с ним, с колесом, потом заберу.
Все еще держась за руки, они идут, теперь уже не спеша.
На дальнем конце площади Чип вдруг начинает голосить пронзительным, неестественно бодрым голосом:
– Раз ты неплохо провела время, к чему прощаться? Брось еще жетон, и продолжим! Давай же, заплати и получи еще полчаса преданности! Что скажешь, Айрис, подружка?
Робот умолкает.
Они в молчании пересекают улицу и проходят почти целый квартал, прежде чем он снова подает голос.
– Очень противно было?
– Да нет. Наплевать. А вот на что не  наплевать, так это зачем ты изображаешь сожаление, которого на самом деле, как мы оба знаем, в тебе нет.
– Я не сожалею. Сожаление – обратная сторона желания, а желать я не умею, ты права. Но я могу услышать, когда музыкант берет неверную ноту.
Они доходят до угла. На счетчике меньше четырех минут.
– Однако ты можешь загладить свою вину.
– Как?
Айрис наклоняется и целует Чипа в холодные губы. По ощущениям – как будто со своим отражением в зеркале целуешься.
– Ты сумел стать хорошим подарком, Чип. Сводил меня на верхушку Спицы. Показал солнце и звезды. Спас от шантажа и вернул обратно на землю. На целый час ты подарил мне жизнь, которую я вела, пока папа был здоров.
– И это меня извиняет?
– Не совсем, – улыбается она. – Еще кое-что. Пойдем со мной.
Робот шагает следом, мимо зарядной платформы, к подъему на эстакаду. Они поднимаются по ней до тех пор, пока не оказываются над рельсами. Айрис оседлывает широкую каменную балюстраду – одна нога над тротуаром, другая над шоссе, аквариум между ними.
– Чип, можешь залезть сюда и сбросить эту штуку прямо перед поездом? Я боюсь не рассчитать время. Они жутко быстрые.
– Это ведь подарок от отца.
– Знаю. И знаю, что он хотел как лучше. Но когда я гляжу на эту мерзкую креветку, я будто гляжу на него – беспомощное существо, запертое в тесной каморке, ни на что больше не годное, выкинутое из нормальной жизни. Каждый взгляд на нее напоминает мне, что папа никогда уже не выйдет на волю, а я не хочу постоянно думать об этом.
Чип тоже карабкается на балюстраду и садится, свесив обе ноги над дорогой.
– Ладно, раз тебе от этого станет легче…
– Мне просто станет не так уныло. Хоть что-то, согласен?
– Согласен.
В воздухе рождается еле слышный свист, будто где-то далеко взлетает ракета – приближается очередной поезд.
– А знаешь, ты мне его напомнил, – говорит Айрис.
– Отца?
– Да. Он предан мне так же, как ты сейчас. В каком-то смысле ты заменил мне его сегодня. Я собиралась смотреть звезды с ним. А посмотрела с тобой.
– Айрис, поезд почти подошел. Давай аквариум.
Она, будто не слыша, все крутит и крутит стеклянный шар.
– Знаешь, чем еще ты похож на отца?
– Чем?
– Он умирал каждый день, чтобы я имела все, что только пожелаю, – объясняет Айрис. – А теперь твоя очередь.
Она резко толкает Чипа в спину.
Он летит на дорогу.
Из темноты с громовым ревом выныривает скоростной поезд.
К тому времени как Айрис с аквариумом спускается с эстакады, поезд уже давно уносится прочь, к югу, оставляя за собой запах раскаленных монет.
Чип разлетелся на куски. Одна из рук валяется на почерневшем гравии в нескольких футах от рельс, ошметки пальто дымятся среди вялых сорняков. Айрис замечает черное пластальное сердце, ей удается выдрать из него батарею, которая каким-то чудом уцелела и, можно надеяться, подойдет к моноколесу.
Между рельсами на камнях блестят жетоны. Монет здесь не меньше, чем звезд над Спицей. Айрис собирает их, пока пальцы не начинают неметь от холода.
Возвращаясь обратно на эстакаду, она спотыкается обо что-то, похожее на растрескавшуюся тарелку. Подняв ее, Айрис видит лицо Чипа с улыбающимся ртом и пустыми глазницами. После недолгого колебания она втыкает его подбородком вниз в землю, как лопату. Ставит рядом аквариум. Ей не нужна беспомощная тварь, рожденная, чтобы развлекать других, всю жизнь плавая в шаре или бутыли. Айрис не любит слабых. И сама такой никогда не будет.
Она карабкается по склону, хватаясь за кусты и подтягиваясь, и думает лишь о том, что еще успеет в «Перезагрузку» за подержанной Личиной перед тем, как встретиться с друзьями в районе Карнавала. Ее улов – целых семьсот жетонов, которых, возможно, хватит даже на «Офелию». И если завистливая стерва Джойс Бриллиант думает, что Айрис даст ей померить свое новое лицо, то пусть подумает о чем-нибудь другом.
Через минуту русалка остается одна. Она уныло разглядывает из тины безмятежную улыбку и пустые глаза Чипа.
Тонким дрожащим голоском несчастное, заключенное в стеклянный шар создание начинает петь. В ее песне, заунывном, неземном плаче, похожем на одинокие крики давно уже вымерших китов, нет ни единого слова. Видимо, горе всегда бессловесно.

Отпечаток большого пальца

Первый отпечаток пришел по почте.
Восемь месяцев прошло с тех пор, как Мэл вернулась из Абу-Грейба, где делала то, о чем потом пожалела. Вернулась в Хэммет, в штате Нью-Йорк, как раз вовремя, чтобы похоронить отца. Он умер за десять часов до того, как ее самолет коснулся земли в Штатах. Может, оно и к лучшему. После всего, что было, она не знала, как посмотрит ему в глаза. Хотя какая-то часть ее хотела все ему рассказать – и прочесть на его лице осуждение. Но отец умер, и некому больше было выслушать ее историю. Не осталось никого, чье осуждение для нее бы что-то значило.
Ее старик тоже воевал – во Вьетнаме, в медицинской службе. Спасал людей. Выпрыгивал из вертолета и под огнем тащил раненых мальчишек по высокой траве. «Мальчишек» – это он так говорил, хоть самому ему было тогда всего двадцать пять. Он получил Пурпурный Крест и Серебряную Звезду.
Мэл отправили домой, не предложив медалей. Хватит и того, что нигде на фотографиях из Абу-Грейба нет ее лица. Только на одном снимке Грейнера, где голые люди лежат ничком друг на друге, этакая пирамида выставленных задниц и болтающихся яиц, видны ее ботинки. Стоило Грейнеру чуть приподнять камеру – Мэл поехала бы домой намного раньше. И в наручниках.
Она вернулась на старое место, за барную стойку в «Милки Уэй», и поселилась в отцовском доме. Больше старик ей ничего не оставил, только машину и деревенский дом в трех сотнях ярдов от Хэтчет-Хилл-роуд, на самой опушке леса. Наступила осень, и Мэл начала бегать по лесу в полной выкладке: каждый день три мили по «зеленке», с туго набитым рюкзаком на плечах.
Свою винтовку М4 А1 она держала разобранной в спальне на первом этаже, каждое утро собирала и снова разбирала на счет «двенадцать». Закончив, раскладывала все детали по тесным пенопластовым гнездам. Штык не вынимала: он не нужен, пока не вступаешь в ближний бой. М4 вернулась в Штаты вместе с одним гражданским; он привез винтовку на частном самолете своей компании. Служил по контракту; таких гражданских следователей в Абу-Грейбе много появилось в последние месяцы перед арестами. Отдал винтовку Мэл и сказал: это самое меньшее, что я могу для вас сделать, – после всего, что сделали в Ираке вы. Наверное, надо было растрогаться.
Однажды поздним ноябрьским вечером Мэл вместе с другим барменом, Джоном Петти, вышла из «Милки Уэй» и обнаружила неподалеку от бара Глена Кардона. Он вырубился прямо на водительском сиденье своего «Сатурна» – лежал носом вниз, задницей кверху, и ноги торчали из открытой двери и свешивались в дорожную грязь, словно кто-то как следует огрел его по затылку.
Не раздумывая, Мэл приказала Петти смотреть в оба, а сама оседлала Кардона и полезла за бумажником. Сто двадцать баксов наличными забрала себе, бумажник бросила на соседнее сиденье. Петти зашипел на нее, чтобы поторапливалась, но она решила еще снять у Глена с пальца обручальное кольцо.
– Обручальное кольцо? – переспросил Петти, когда они оба сели в ее машину. Половину денег Мэл отдала ему за то, что постоял на стреме, а кольцо оставила себе. – Блин, ну ты и ебнутая!
Она вела, а он сунул руку ей между ног и тыкал большим пальцем в промежность, обтянутую черными джинсами, а другой рукой мял груди. Через несколько минут она отпихнула его локтем.
– Хватит, – сказала Мэл.
– Нет, не хватит!
Она потянулась к его ширинке, провела ладонью по стояку, нащупала яйца и сжимала все сильнее, пока Петти не застонал – не то чтобы от удовольствия.
– Хорошенького понемножку, – сказала она и убрала руку. – Остальное со своей жены получишь. Разбуди ее и устрой праздник.
Высадила Петти у крыльца и рванула прочь, обдав его фонтаном гравия из-под колес.
Дома – в доме своего отца – села за кухонный стол и долго смотрела на кольцо у себя на ладони. Простое золотое кольцо, потертое, кое-где поцарапанное, давно утратившее блеск. Она не могла понять, зачем его украла.
Мэл знала Глена Кардона – и Глена, и его жену Хелен. Все трое были ровесниками и учились в одном классе. Когда Глену исполнилось десять, на дне рождения у него выступал фокусник: в конце представления он снял с себя наручники и смирительную рубашку. Много лет спустя случай свел Мэл с еще одним мастером побегов, баасистом, который тоже сумел выкрутиться из наручников. Дело в том, что у него были сломаны оба больших пальца на руках. Когда большой палец гнется в любом направлении, снять наручники несложно. Все, что от тебя требуется, – не обращать внимания на боль.
А с Хелен они в шестом классе вместе делали лабораторные по биологии. Хелен расписывала результаты аккуратным мелким почерком, выделяя основные тезисы разными цветами, а резать лягушек доставалось Мэл. Ей нравился скальпель, нравилось, как от его легчайшего прикосновения кожа расступается и открывает то, что под ней скрыто. Как-то она сразу понимала, где и как резать, – должно быть, прирожденный талант.
Мэл долго крутила кольцо в руках и наконец бросила в раковину. Что с ним делать, она не понимала. Подбросить Глену? Черт его знает, куда и как. В общем, глупость сделала. Непонятную глупость.
На следующее утро, подойдя к почтовому ящику, Мэл обнаружила там счет за газ, рекламку агентства по недвижимости и простой белый конверт. В конверте – аккуратно сложенный листок тонкой, хрусткой писчей бумаги, совершенно белый, лишь посредине чернильно-черный отпечаток большого пальца. Отпечаток вышел ясно, и поверх петель и закруглений хорошо просматривался шрам, похожий на рыболовный крючок. На конверте ничего: ни штампа, ни адреса, ни каких-нибудь марок. Не почтальон положил в ящик этот конверт.
С первого взгляда Мэл поняла, что это угроза – и что тот, кто оставил этот конверт, быть может, сейчас следит за ней. Внутри что-то тошнотворно сжалось; она с трудом поборола инстинктивное желание пригнуться, бежать, найти укрытие. Огляделась по сторонам – не увидела ничего, кроме деревьев, покачивающих ветвями на холодном утреннем ветру. Ни одного автомобиля на пути. Никаких следов жизни.
Всю долгую дорогу к дому она чувствовала, как подламываются ноги. На отпечаток больше не смотрела – бросила его, вместе с прочей почтой, на кухонный стол. Так же, на нетвердых ногах, зашла в спальню отца – теперь свою спальню. М4 лежала в шкафу, а вот отцовский пистолет-автомат – гораздо ближе, под подушкой, да и собирать его не требовалось. Мэл привела его в боевое положение, достала из рюкзака полевой бинокль.
По лестнице с вытертым ковром поднялась на второй этаж, открыла дверь в свою старую спальню под самой крышей. Здесь она не была с тех пор, как вернулась домой, и воздух тут застоялся, стал спертым. На стене висел выцветший плакат с Аланом Джексоном. На книжных полках без книг аккуратно стояли ее детские игрушки: голубой плисовый медведь, поросенок со слепыми серебристыми пуговицами глаз.
Кровать была застелена, однако, подойдя ближе, Мэл с удивлением увидела, что на постели сохранился едва заметный отпечаток тела, а на подушке словно недавно лежала чья-то голова. Вдруг пришла мысль: быть может, тот, кто прислал отпечаток пальца, пробирался в дом, пока ее не было, и дрых на ее старой постели? Не замедляя шага, Мэл встала прямо на матрас, отперла окно над кроватью, толкнула и вылезла на крышу.
Минуту спустя она уже сидела на крыше с пистолетом в руке, другой рукой приставив к глазам бинокль. Асбестовая кровля, уже нагревшаяся на солнце, источала приятное тепло. С крыши открывался вид во всех направлениях.
Здесь Мэл просидела почти час, осматривая в бинокль деревья и машины, проезжающие мимо по Хэтчет-Хилл-роуд. Наконец, поняв, что того, кого она ищет, здесь уже нет, повесила бинокль на шею, растянулась на крыше и прикрыла глаза. Внизу было холодно, но тут, высоко над землей, на солнечной стороне, она пригрелась, словно ящерица на камне.
Потом она спрыгнула обратно в спальню, немного посидела на подоконнике, держа обеими руками пистолет и размышляя об очертаниях человеческого тела на подушке и одеяле. Взяла подушку, уткнулась в нее лицом. И ощутила запах отца – очень слабый, скорее след запаха дешевых сигар из магазина на углу и той маслянистой дряни, что он, на манер Рейгана, втирал себе в волосы. При мысли, что отец приходил сюда и спал на ее кровати, Мэл вздрогнула. Хотела бы она снова стать той Мэл, которая может обнять подушку и зарыдать, оплакивая все, что потеряла… Вот только, кажется, такой она не была никогда. Даже до Абу-Грейба.
На кухне Мэл снова взглянула на белый листок с отпечатком пальца. Против всякой логики и здравого смысла, отпечаток казался знакомым. И это ей не понравилось.

Его привезли со сломанной ногой – иракца, которого все называли «профессором». Наложили гипс и несколько часов спустя решили, что он оправился и выдержит допрос. Так что ранним утром, еще до рассвета, за ним явился капрал Плаф.
Мэл – тогда она работала в блоке 1А – пришла забирать Профессора вместе с ним и с Кармоди. Иракец сидел в камере еще с восемью мужчинами, изможденными небритыми арабами, одетыми в основном в одни только мешковатые безразмерные шорты. На некоторых – тех, что не желали сотрудничать – вместо шорт пестрели тесные женские трусы, розовые или в цветочек. Заключенные сгрудились в полумраке камеры, сверля Мэл лихорадочными бессмысленными взглядами. Вид у них был совершенно полоумный; глядя на них, она не знала, смеяться или брезгливо морщиться.
– Эй вы, бабы, встали и отошли от решеток! – скомандовала она на своем неуклюжем арабском. И поманила пальцем Профессора: – Ты! Иди сюда.
Профессор запрыгал к ним на одной ноге, держась за стену. На нем была больничная сорочка с завязками на спине, левая нога от лодыжки до колена в гипсе. Кармоди захватил для него пару алюминиевых костылей. Для Мэл и Кармоди подходила к концу двенадцатичасовая смена – последняя в неделе двенадцатичасовых смен. Отвести этого зека на допрос – и все, можно на боковую. Мэл держалась только на виварине и была так взвинчена, что едва могла спокойно стоять на месте. Когда смотрела на лампы, то видела, как свет раскладывается на все цвета радуги с острыми краями, словно проходит сквозь кристалл.
Прошлой ночью у дороги на окраине Багдада патруль застиг компанию, ставившую «растяжку» в выпотрошенном трупе рыжей немецкой овчарки. В свете фар «Хаммеров» бомбисты заорали и кинулись врассыпную, а патрульные за ними.
Инженер по имени Лидс остался у трупа собаки, чтобы осмотреть взрывное устройство. Он стоял в трех шагах, когда из чрева овчарки донесся звук мобильника – три веселые ноты из Oops, I did it again ! А потом собака исчезла во вспышке пламени, и мощный взрыв сотряс до костей даже тех, кто успел отойти футов на тридцать. Лидс упал на колени, держась за лицо, из-под перчаток курился дымок. Тот солдат, что добежал до него первым, рассказывал потом, что лицо у него почернело и облезло, словно дешевая резиновая маска.
Вскоре после этого в двух кварталах от места взрыва патруль схватил Профессора: так его прозвали из-за очков в роговой оправе и потому, что он все твердил, что он школьный учитель. Он бросился бежать; солдаты палили у него над головой и кричали: «Стоять!»; удирая, он спрыгнул с обрыва и сломал ногу.
Теперь Профессор ковылял, тяжело опираясь на костыли, Мэл и Кармоди шли у него по бокам, капрал Плаф – сзади. В предрассветных сумерках они покинули блок 1А. За порогом Профессор остановился передохнуть. В этот момент Плаф ловким толчком вышиб из-под него левый костыль.
Профессор с криком повалился лицом вниз. Сорочка распахнулась сзади, явив миру его мягкую бледную задницу. Кармоди хотел помочь ему встать, но Плаф сказал: не надо.
– Сэр? – перепросил Кармоди.
Ему было всего девятнадцать. Служил он столько же, сколько и Мэл, но совсем не загорел – кожа бледная, словно он не вылезал из костюма химзащиты.
– Ты же видела, он на меня замахнулся костылем? – спросил Плаф у Мэл.
Мэл не отвечала, просто ждала, что будет дальше. Последние два часа она почти беспрерывно переминалась с ноги на ногу, сгрызла себе ногти до мяса, не в силах оставаться неподвижной; но теперь и сквозь это искусственное возбуждение просачивалась бесконечная черная усталость – так чернила расплываются по воде.
Плаф наклонился и потянул за завязки сорочки, так что она распахнулась совсем и сползла у Профессора с плеч. Задница у него оказалась почти безволосая, в мелких черных родинках, яйца поджаты так, что едва не втянулись в живот. Профессор оглянулся через плечо и, уставившись на них широко раскрытыми глазами, что-то быстро-быстро заговорил по-арабски.
– О чем болтает этот песчаный ниггер? – спросил капрал Плаф. – Я по-ихнему не понимаю.
– Говорит: не надо, – автоматически перевела Мэл. – Не надо, пожалуйста, я ничего не сделал, меня взяли случайно.
Плаф оттолкнул ногой второй костыль.
– Держи.
Кармоди поднял костыли.
Плаф пнул Профессора ботинком в пухлую задницу.
– Вперед! Скажи ему, пусть ползет так!
Мимо проходила пара военных полицейских; они повернули головы и посмотрели на Профессора. Тот пытался прикрыть рукой гениталии, Плаф снова пнул его в зад, и Профессор пополз. Получалось медленно и неуклюже: он не мог согнуть загипсованную ногу, она, прямая, волочилась за ним, и босая ступня скребла по грязи. Один коп рассмеялся, и оба скрылись в ночи.
Профессор пытался на ходу натянуть свою сорочку, но Плаф наступил на нее ногой и порвал.
– Оставь! Скажи ему, пусть бросит эту тряпку и поторапливается!
Мэл перевела. На нее заключенный не смотрел. Смотрел только на Кармоди – и, обращаясь к нему, начал умолять о милосердии, говорить, что ничего не знает, что у него болит нога и, пожалуйста, пусть ему дадут хоть чем-нибудь прикрыться. Кармоди смотрел на него молча, выкатив глаза, словно что-то его душило. Мэл не удивило, что Профессор разговаривает с Кармоди, а не с ней. Отчасти это культурное: араб совершенно не может вынести, когда его унижают на глазах у женщины. Однако дело не только в этом. Было в Кармоди что-то такое, что даже у врагов вызывало доверие. Несмотря на пушку на боку, чувствовалась в нем какая-то безобидная добродушная растяпистость. Когда парни в бараке разглядывали журналы с девочками, он краснел, а во время минометных обстрелов часто молился.
Зек снова остановился. Мэл ткнула его в зад дулом своей М4, чтобы полз дальше, и Профессор вдруг подскочил и весь сжался, издав пронзительный полукрик-полувсхлип. Мэл не собиралась смеяться, но было что-то очень забавное в этой судорожно стиснутой заднице. Что-то такое, от чего кровь прилила к голове. Должно быть, дело в виварине – он горячил кровь, от него беспорядочно скакали мысли, и сейчас показалось, что ничего смешнее этих «щечек», испуганно сжавшихся при приближении ее ствола, она в жизни не видела.
Профессор прополз мимо проволочного забора, до самого конца дороги. Плаф приказал Мэл спросить, где сейчас его дружки, те, что подорвали американского солдата. Сказать: ему вернут костыли и сорочку, если расскажет о своих друзьях.
Заключенный ответил, что ничего о растяжке не знает. Сказал, он побежал, потому что услышал стрельбу и увидел, как бегут другие. Он учитель литературы, у него маленькая дочка, двенадцати лет. Однажды он возил ее в парижский Диснейленд.
– Пиздит, – сказал Плаф. – Что учитель литературы забыл в этих ебенях в два часа ночи? Твои пидары-дружки, бинладеновцы хреновы, оставили без лица хорошего парня, которого дома ждет беременная жена. Где они? Мэл, донеси до него: пусть лучше колется! Пусть расскажет сейчас, пока мы не дошли до места. Скажи ему, в разведке приказали, чтобы мы доставили его целым – только там ему придется намного хуже, чем здесь!
Мэл кивнула. От виварина звенело в ушах. Она сказала Профессору по-арабски: нет у него никакой дочери, всем известно, что он педераст. Спросила, понравится ли ему ствол в заднице. Может, его такое возбуждает?
– Где дом твоих друзей, которые заложили бомбу в собаку? – спросила она. – Куда сбежали твои друзья-педерасты, которые взрывают американских солдат? Говори, если не хочешь, чтобы я воткнула ствол тебе в очко!
– Клянусь жизнью моей маленькой девочки, я не знаю, кто эти люди! Прошу вас! Мою дочь зовут Алайя. Ей всего десять лет. У меня в кармане брюк ее фотография. Где мои брюки? Я вам покажу…
Мэл наступила ему на руку и ощутила, как кости неестественно прогибаются у нее под каблуком. Профессор пронзительно взвизгнул.
– Говори, – приказала она. – Говори!
– Я ничего не знаю!
Внимание Мэл привлек стальной лязг. Это Кармоди уронил костыли. Он стоял, совершенно зеленый, как-то странно приподняв перед собой руки со скрюченными пальцами, словно хотел заткнуть уши, но остановился на полпути.
– Эй, ты в порядке? – спросила она.
– Он врет, – произнес Кармоди. Он тоже понимал по-арабски; не так хорошо, как Мэл, но понимал. – В прошлый раз сказал, что дочке двенадцать лет.
Она смотрела на Кармоди, а тот на нее; и, когда они смотрели друг на друга, над головами вдруг раздался высокий пронзительный свист, как будто стремительно выходил воздух из огромного воздушного шара… и от этого звука у Мэл кровь закипела в жилах. Она перехватила М4 обеими руками за ствол и, когда снаряд упал наземь – за проволочным ограждением, но достаточно близко, чтобы сотряслась земля под ногами, – опустила приклад, с размаху и со всей силы, словно забивала сваю, прямо на загипсованную ногу Профессора. Взрыв снаряда заглушил его крик.

В пятницу утром на пробежке Мэл выложилась на полную. Поднялась бегом по заросшему лесом холму Хэтчет-Хилл, по такому крутому склону, что приходилось скорее лезть, чем бежать. Однако не останавливалась, даже когда начала задыхаться, а небо над головой закружилось, словно шатер карусели.
Наконец, совсем выдохшись, она остановилась. Прохладный ветерок обдувал вспотевшее лицо – неожиданно приятное ощущение. И само чувство предельной усталости – слабости, головокружения, почти что готовности упасть – принесло ей какое-то удовлетворение.
До того как отправиться в резерв, Мэл отдала армии четыре года. На второй день начального тренировочного курса отжималась, пока ее не затошнило, потом рухнула и не смогла встать. И разревелась у всех на глазах. Даже сейчас вспоминать об этом было почти невыносимо.
Со временем она научилась любить то чувство, что предшествует полному изнеможению: когда небо становится больше, звуки отдаляются и звучат с каким-то жестяным дребезгом, цвета приобретают почти галлюцинаторную яркость и резкость. В этой остроте ощущений, когда доводишь себя до грани того, что можешь вынести, когда предельно нагружаешь собственное тело и борешься за каждый вздох, она ощущала какой-то подъем, светлое торжество.
На вершине холма Мэл достала из рюкзака флягу из нержавеющей стали – старую армейскую, отцовскую – и наполнила рот ледяной водой. Фляга блеснула серебристым зеркальцем на ярком утреннем солнце. Мэл плеснула водой себе в лицо, утерла глаза краем футболки, убрала флягу и побежала назад – домой.
Конверт на пороге она заметила, только когда наступила на него, и бумага захрустела под ногой. На одну опасную секунду Мэл замерла, задумавшись о том, кто это подсунул счет под дверь вместо того, чтобы опустить в почтовый ящик. А в следующий миг поняла: это не счет.
И еще поняла, что сейчас, стоя в прямоугольнике дверного проема, она точь-в-точь мишень, на которых упражнялись они в тренировочном лагере, – силуэт солдата в прямоугольнике. Однако Мэл не стала делать резких движений. Если бы кто-то хотел ее пристрелить, давно бы пристрелил – времени было полно. А если он просто за ней наблюдает – она не станет показывать страх.
Нагнувшись, Мэл подняла конверт. Не запечатан. Вытряхнула и развернула сложенный лист бумаги. Еще один отпечаток пальца, на сей раз жирный черный овал, похожий на приплюснутую ложку. И крючковатого шрама нет. Совсем другой палец. Почему-то от этого ей стало особенно не по себе.
Хотя нет. Сильнее всего не по себе – от того, что в прошлый раз неизвестный оставил свое послание в почтовом ящике, в сотне ярдов от дома, а теперь пришел на порог и просунул под дверь. Хочет сказать: «Берегись, я все ближе»?
Мэл подумала о полиции, но быстро отвергла эту идею. Она и сама служила в военной полиции – и понимала, как мыслят копы. Оставить пару отпечатков пальцев на бумажных листах без подписи – не преступление. Может быть, розыгрыш, но кто станет тратить время и ресурсы на расследование розыгрыша? Глядя на второй отпечаток, как и на первый, Мэл ясно понимала: это не безумная шутка какого-то местного чудика – это угроза, предостережение, чтобы она держалась начеку. Но как объяснить это полиции? Иррациональное, однако безошибочное предчувствие опасности хорошо знакомо солдатам, не полицейским.
И потом, когда идешь к копам, неизвестно заранее, что из этого выйдет. Кто знает, что за люди служат в местной полиции? Может, такие, на глаза которым лучше не попадаться. Такие же, как она сама.
Она смяла листок и бросила на крыльцо. Обвела взглядом голые деревья, голую землю, островки пожелтелой травы. Стояла так, должно быть, с минуту. Но даже деревья застыли в неподвижности, и ни один порыв ветра не колыхал их ветвей. Словно все вокруг замерло вместе с Мэл, ожидая, что будет дальше.
И ничего не происходило.
Смятый бумажный шарик Мэл оставила на крыльце, пошла в спальню, достала из шкафа М4. Села в спальне на пол, собрала и разобрала винтовку трижды – все три раза за двенадцать секунд. Затем сложила все детали обратно в кейс, вместе со штыком, и убрала под отцовскую кровать.

Два часа спустя в «Милки Уэй» Мэл нырнула под стойку, чтобы поставить на сушку вымытые стаканы. Только что из посудомойки, они обжигали пальцы. Поднялась с пустым подносом – и увидела, что из-за стойки покрасневшими, слезящимися глазами смотрит Глен Кардон. Лицо у него опухло, лохматый, словно только что вскочил с кровати, и таращится на нее в каком-то ступоре.
– Мне надо кое о чем с тобой поговорить, – сказал он. – Я все думаю, нет ли какого-то способа вернуть мое обручальное кольцо. Ну хоть какого-нибудь способа!
Кровь отлила у Мэл от головы, будто она сидела и слишком быстро поднялась на ноги. Ладони на миг словно онемели, затем в них неприятно, почти болезненно закололо.
«А где же полиция? – мысленно спрашивала она. – Может, он решил сначала попытаться уладить дело миром, без копов?» Хотела что-то ему сказать, но не находила слов. Она и не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько уязвимой, незащищенной, открытой со всех сторон.
А Глен продолжал:
– Жена проплакала все утро. Делала вид, что все в порядке, но я-то знаю. Заперлась в спальне и не захотела меня впускать, сказала: все в порядке, не беспокойся, иди на работу. Но я-то слышал, какой у нее был голос. Знаешь, это ведь обручальное кольцо ее отца. Он умер за три месяца до нашей свадьбы. Понимаю, есть в этом что-то от Эдипова комплекса – вручить жениху кольцо своего отца. Ну не Эдипова, но ты понимаешь, о чем я. Как будто за отца выходишь замуж. Она очень любила своего старика.
Мэл кивнула.
– Если бы украли только деньги, я бы Хелен и не сказал ничего! Сам виноват. Напился – и вот, пожалуйста. Пью я многовато, это правда. Пару месяцев назад Хелен написала мне записку о том, что слишком много пью. Спрашивала: может, это потому, что я с ней несчастлив? Наверное, и проще было бы жить с женщиной, которая на тебя просто орет. Чем так… Я напился, спьяну продолбал кольцо, принадлежавшее ее отцу, – а она просто обнимает меня и говорит: слава богу, сам ты цел!
– Мне очень жаль, – произнесла Мэл.
Хотела добавить, что все вернет, и кольцо, и деньги, и в полицию с ним пойдет, если он захочет, – но вдруг остановила себя. Он же ни в чем ее не обвиняет. И о краже говорит безлично: «украли», «продолбал». Не «ты украла».
Глен порылся в кармане пальто и достал пухлый белый конверт офисного типа, чем-то туго набитый.
– Весь день сегодня на работе сидел как больной, ни о чем другом думать не мог. И вот что придумал: можно повесить в баре объявление. Ну знаешь, как вы иногда вешаете: «Пропала собака, если вы видели…» – и так далее. Только это – о пропавшем кольце. Те, кто меня ограбили, наверняка здешние завсегдатаи. Кто еще мог бы оказаться на стоянке перед баром среди ночи? Они придут в следующий раз и увидят.
Мэл молча смотрела на Глена. Не сразу поняла смысл его слов; и, когда до нее дошло – дошло, что он ни в чем ее не подозревает и не обвиняет, – вместо радости она, к собственному удивлению, ощутила что-то вроде разочарования.
– Комплекс Электры, – сказала она. – Любовь между отцом и дочерью – это комплекс Электры. Не Эдипа. Что в конверте?
Глен заморгал: настала его очередь напряженно размышлять над смыслом сказанного. Едва ли кто-то здесь знал или помнил, что за счет Дяди Сэма Мэл окончила колледж. Там изучила и арабский, и психологию – а что толку? Теперь без всякой степени стоит за стойкой «Милки Уэй». Рассчитывала разделаться с последними кредитами и закончить учебу, вернувшись из Ирака; однако где-то в середине пути этот план вылетел в трубу.
Наконец Глен оправился от шока и ответил:
– Деньги. Пятьсот долларов. Пожалуйста, подержи их у себя.
– Объясни.
– Я думал, что́ написать в объявлении. Наверное, стоит предложить вознаграждение за кольцо. Человек, который его украл, не придет же просто так и не признается! Даже если я пообещаю не идти в полицию, он не поверит. И вот что я придумал: здесь нужен посредник. То есть ты. В объявлении будет сказано: отдайте кольцо Мэллори Греннан, и она без всяких вопросов выплатит вам награду. И что тебе можно доверять, что ты ни мне, ни полиции не скажешь, кто это. Тебя люди знают. Думаю, большинство здешних тебе поверит. – И подтолкнул к ней конверт.
– Глен, забудь об этом. Никто не вернет тебе кольцо.
– Давай посмотрим! А вдруг вор в ту ночь тоже был пьян? Вдруг теперь раскаивается?
Мэл рассмеялась.
Глен неловко улыбнулся в ответ. У него порозовели уши.
– Ну… да, но… а вдруг?
Долгое мгновение она смотрела на него, затем сунула конверт под стойку.
– Ладно. Пиши свое объявление. Я его распечатаю и расклею по бару. Через неделю, когда никто не появится, верну тебе деньги и пришлю пива на дом.
– Может, лучше имбирного эля, – ответил Глен.
В конце концов Глен ушел; но сперва Мэл пришлось пообещать, что она расклеит объявления и на стоянке. Едва закончив приклеивать их к фонарям, она вдруг заметила листок бумаги, сложенный втрое и заткнутый за «дворник» отцовской машины.
Отпечаток на этом листе был непохож на два предыдущих: те грубые, почти квадратные, а этот нежный, узкий, овальной формы. Женственный. Три больших пальца – и все разные.
Листок она скомкала и метко бросила в мусорный бак возле столба с телефоном-автоматом, а сама поскорее убралась домой.

В Абу-Грейб наконец прибыла 82-я дивизия – обеспечить силовую поддержку и прищемить хвост тем сукиным детям, что обстреливают тюрьму каждую ночь. Началась осень, и с ней рейды по городу в районе тюрьмы. В первую неделю операции патрулей и рейдов было так много, что военные не справлялись, и генерал Карпински отправил им на помощь несколько взводов полиции. Такое задание получил и капрал Плаф, а с ним – Мэл и Кармоди.
Мэл этому только радовалась. Она мечтала убраться из тюрьмы, из темных коридоров блока 1А и блока 1Б, от вони пота, мочи и старого отсыревшего камня. Убраться от палаточных городков, где обитало основное население тюрьмы, от вечной толпы у проволочного ограждения, от людей, что тянули к ней руки, когда она проходила мимо, умоляли по-арабски, и по лицам их ползали черные мухи. Хотела мчаться в открытом «Хаммере», и чтобы ночной ветер обдувал ее со всех сторон. Пункт назначения: куда угодно, лишь бы отсюда подальше!
В тихий предрассветный час отряд подкатил к дому на краю пальмовой рощицы, с беленой гипсовой оградой и коваными воротами поперек дороги. Сам дом тоже был белым и чистеньким, при нем имелся бассейн, внутренний дворик и гриль – все вместе прекрасно смотрелось бы и в Южной Калифорнии. Отряд «Дельта» направил свой «Хаммер» прямо на ворота, влетел в них на полной скорости, и ворота с громким железным лязгом упали наземь, вывернувшись из стен и подняв облака белой пыли.
Остальную часть рейда Мэл не видела. Она сидела за рулем двух-с-половиной-тонного транспорта для перевозки заключенных. «Хаммера» ей не досталось, возможности размяться – тоже. За рулем второго грузовика сидел Кармоди. Мэл прислушивалась – но выстрелов не слышала: как видно, обитатели дома сдались без боя.
Когда дом зачистили, капрал Плаф сказал, что хочет пойти оценить ситуацию. На самом деле хотел сняться на память, с дешевой сигарой в зубах, поставив ногу на шею связанного мятежника. Из переговоров по радио Мэл поняла, что в доме нашли одного из фидаинов Саддама, видного баасиста, а также оружие, документы, личную информацию. Все переговоры звучали с тягучим выговором и пересыпались разными южными словечками. В 82-й дивизии все были похожи на Эминема – голубые глаза, блондинистая стрижка «ежиком» – и разговаривали, словно вышли из Университета Дьюка.
Сразу после восхода солнца, когда тени от дома вытянулись и пали на восточную сторону улицы, фидаина вывели наружу и оставили на узкой обочине вдвоем с Плафом. Жена мятежника осталась в доме; солдаты присматривали за тем, как она собирает мужу вещи в тюрьму.
Фидаин был крупный араб с тяжелыми веками и трехдневной щетиной. Ничего, кроме «Пошли на хер» по-английски, он не говорил. В подвале отряд «Дельта» обнаружил стойку с пирамидой АК-47 и стол, заваленный картами: каждая сплошь испещрена символами, цифрами, арабскими буквами. Нашли и папку с фотографиями, на которых были запечатлены американские солдаты, устанавливающие на разных дорогах пропускные пункты с колючей проволокой. В этой же папке лежал снимок, где Джордж Буш-старший, рассеянно улыбаясь, позировал вместе со Стивеном Сигалом.
Плаф опасался, что на фотографиях – места и люди, на которых мятежники планируют напасть. Раза два он уже связывался по радио с базой и возбужденно просил разведку обратить на это дело пристальное внимание. Особенно боялся за Стивена Сигала. Все во взводе Плафа хоть раз да смотрели «Над законом» – а сам Плаф уверял, что смотрел не меньше сотни раз. Когда фидаина вывели на улицу, Плаф встал над ним, начал трясти фотографией с Сигалом, орать и время от времени хлопать его снимком по башке.
– И опять пошел на хер, – отвечал фидаин.
Некоторое время Мэл все это слушала, прислонившись к двери своего грузовика и размышляя о том, когда же Плафу надоест. У нее раскалывалась голова: вивариновое похмелье. Наконец стало ясно, что Плаф так и будет орать, пока они не двинутся в обратный путь, – а этого, может, придется прождать час или дольше.
Так что она оставила Плафа разоряться на солнцепеке, а сама прошла по опрокинутым воротам и вошла в дом. В пустую прохладную кухню. Красный кафельный пол, высокие потолки, большие окна – все здесь купалось в солнечном свете. Свежие бананы в глубокой стеклянной вазе. Откуда, интересно, они достали свежие бананы? Мэл взяла один и съела в сортире – таком чистом, какого, наверное, целый год уже не видела.
Потом вышла из дома через заднюю дверь и вернулась на дорогу. По пути сунула пальцы в рот и как следует пососала. Она уже с неделю не чистила зубы и знала, что изо рта у нее несет.
Когда она вернулась на дорогу, Плаф, обмахиваясь фоткой с Сигалом, переводил дух. Баасист посмотрел на него презрительно из-под тяжелых век, фыркнул и заявил:
– Хватит болтать. Скучно. Ты никто. Ничего не скажу. Пошел на хер.
Мэл опустилась перед ним на одно колено, сунула пальцы ему под нос и сказала по-арабски:
– Узнаешь запах? Это пизда твоей жены. Я трахнула ее, как лесбиянка, и она сказала, что мои пальцы лучше твоего члена.
Баасист издал низкий придушенный рык и попытался на нее броситься, однако Плаф был наготове и врезал ему стволом своей М4 по подбородку. Треск сломанной кости прогремел, словно ружейный выстрел. Баасист упал на бок и свернулся в позе зародыша.
– У тебя челюсть сломана, – все так же, не вставая, сообщила Мэл. – Расскажи о фотографиях американских солдат, и я принесу тебе таблетку, от которой пройдет боль.
Через полчаса Мэл отправилась за обезболивающим. Баасист и рассказал, где и когда сделаны снимки, и выкашлял имя фотографа.
У задней стенки своего грузовика Мэл рылась в аптечке, когда к ее тени на бампере присоединилась тень Кармоди.
– Ты действительно это сделала? – спросил Кармоди. Он весь вспотел, и пот блестел на бледном лице в солнечных лучах каким-то нездоровым блеском. – Ну… с его женой.
– Что? Ты сдурел? Нет, конечно!
– А-а, – протянул Кармоди и судорожно сглотнул. – А мне сказали… – И остановился.
– Что тебе сказали?
Он покосился на другую сторону дороги, где стояли рядом со своим «Хаммером» двое из 82-й.
– Один из тех парней, что были в доме, мне сказал, что ты пришла туда и нагнула ее прямо на кровати. Лицом вниз.
Теперь Мэл тоже посмотрела на этих двоих, Воэна и Хенричона, – и увидела, что они изо всех сил стараются не заржать. Она показала им «фак».
– Блин, Кармоди! Ну неужели не понятно, когда над тобой просто прикалываются?
Кармоди опустил голову и долго смотрел на свою изломанную тень, распластавшуюся по стенке грузовика.
– Нет, – ответил он наконец. – Непонятно.
Две недели спустя Мэл и Кармоди ехали в кузове другого грузовика, но с тем же арабом-баасистом, перевозили его из Абу-Грейба в тюрьму поменьше в Багдаде. На голове у заключенного было нечто вроде стальной клетки – приспособление, удерживающее на месте челюсть; однако разжимать зубы он все-таки мог – и сумел набрать полный рот слюны и плюнуть Мэл в лицо.
Пока Мэл вытирала лицо, Кармоди встал, схватил фидаина за грудки и, не говоря худого слова, выкинул из кузова на грязную дорогу. Двигался грузовик со скоростью тридцать миль в час, и в конвое, помимо многих прочих, ехали двое репортеров с канала «Майкрософт».
Заключенный выжил, хоть и заново сломал челюсть, ободрал о гравий лицо, а скованные руки его превратились в кровавое месиво. Кармоди докладывал, что он сам выскочил из кузова, надеясь сбежать; ему никто не поверил, и через три недели Кармоди отправили домой.
А самое смешное, что этот мятежник действительно сбежал – неделю спустя, тоже во время перевозки из одной тюрьмы в другую. Он был в наручниках, но благодаря сломанным большим пальцам сумел их снять. На пропускном пункте конвоир вышел из «Хаммера», чтобы поболтать с приятелями, а заключенный выпрыгнул из кузова и исчез. Дело было ночью, вокруг пустыня. Просто ушел – и, как говорится, больше его не видели.
В пятницу бар работал до утра – точнее, до последнего посетителя. И в этот раз Мэл заперла дверь за последним посетителем в двадцать минут второго. Начала помогать Кэндис вытирать столы; однако сегодня она работала с самого утра, так что Билл Родиер велел ей отправляться домой.
Мэл надела куртку и уже хотела идти, когда Джон Петти чем-то ткнул ее в плечо.
– Эй, Мэл! – сказал он. – Твое? Здесь твое имя.
Она обернулась – и увидела, что Петти, стоя возле кассы, протягивает ей пухлый белый конверт.
– Ух ты! – Он сунул нос в конверт, откуда выглядывали пачки долларов, перетянутые резинками. – Это те бабки, что Глен тебе дал за кольцо? Смотри-ка! Ну что ж, раз дают, надо брать. Со мной-то поделишься? Хотя ладно, деньги – хрен с ними, все оставлю тебе, если закончим то, что начали той ночью…
Одну руку он опустил в кассовый ящик; Мэл поднырнула ему под локоть и с силой хлопнула ящиком по пальцам. Петти заорал. Ящик начал открываться сам, но прежде чем Петти успел убрать руку, Мэл хлопнула им еще раз, сильнее. Петти взвыл и подскочил на месте, словно собрался пуститься в пляс.
– Уууублясукачетворишьлесбасранаябольноже!!!
– Эй! – проговорил, подходя к кассе, Билл Родиер с мусорной корзиной в руке. – Что у вас тут…
Мэл дала Петти вытащить руку. Тот неуклюже, споткнувшись и стукнувшись бедром о стойку, попятился от нее и развернулся лицом, прижимая к груди пострадавшую кисть.
– Сука долбанутая! Ты мне пальцы сломала!
– Господи, Мэл! – проговорил Билл, глядя через стойку на руку Петти. Поперек его жирных пальцев шла багрово-синюшная полоса. – Не знаю, что он такое тебе сказал, – но, черт, нельзя же так с людьми!
– Ты удивишься, – ответила она, – если узнаешь, как с людьми можно.

Снаружи было холодно, моросил мелкий противный дождь. Всю дорогу до машины Мэл что-то прижимала к себе и, лишь сев за руль, сообразила – конверт с деньгами.
И за рулем она держала его на коленях, прижав одной рукой. Радио не включала – ехала в тишине, прислушиваясь к стуку дождя по стеклу. В пустыне она провела два года и всего дважды видела там дождь, хотя по утрам нередко поднимался влажный туман, пахнущий тухлятиной и серой.
Завербовавшись в армию, Мэл надеялась попасть на войну. Какой смысл служить, если дело так и не дойдет до драки? Опасность для жизни вовсе ее не пугала – скорее привлекала. За каждый месяц, проведенный в зоне боевых действий, рядовые получали премию в двести долларов; и то, что ее жизнь ценится так дешево, пожалуй, даже обрадовало Мэл. Большего она и не ждала.
Вот только когда Мэл радовалась, что поедет в Ирак, ей и в голову не приходило, что эти деньги – плата не только за готовность рисковать. Дело не в том, что может случиться с тобой; главный вопрос – что тебе прикажут делать с другими. За премию в двести долларов Мэл раздевала людей догола, связывала в неудобных позах и оставляла на всю ночь. Или обещала девятнадцатилетней девчонке, что ее оттрахает целый взвод, если она не расскажет всю правду о своем парне. Двести долларов в месяц – вот плата, за которую Мэл согласилась стать палачом.
Поначалу ей казалось, что там она была не в себе, что виварин, эфедра, недосып, постоянный вой и грохот минометных обстрелов – все это превратило ее в какую-то ненормальную, в опасную психопатку. Что, стоит вернуться домой – и все пойдет как раньше.
Но теперь на коленях у Мэл лежал тяжелый конверт с деньгами Глена Кардона, она помнила, как снимала с него кольцо, – и все яснее понимала, что обманывает себя. Нет смысла притворяться: здесь она та же, какой была в Ираке. Привезла тюрьму с собой. И по-прежнему живет в тюрьме.
Мэл вошла в дом, замерзшая и мокрая насквозь, все еще сжимая в руках конверт. Рассеянно прошла на кухню. Можно толкнуть Глену его же собственное кольцо за пятьсот долларов – почему нет? Это больше, чем заплатят в любом ломбарде. Ей случалось делать и куда худшие вещи за куда меньшие деньги. Она сунула руку в раковину, пошарила в прохладном влажном стоке и нащупала кольцо.
Надела его на средний палец. Так и этак повертела рукой, пытаясь понять, как смотрится обручальное кольцо на ее широкой, как лопата, кисти. «Этим я обручаюсь с тобой…» Допустим, возьмет она у Глена Кардона пятьсот баксов – и что дальше? Ей же не нужны эти деньги. И кольцо тоже. А что нужно – этого Мэл никак не могла понять; ответ вертелся на кончике языка, но ускользал, и это бесило.
Она отправилась в ванную и включила душ, чтобы вода хорошенько прогрелась, пока она разденется. Сбросив черную блузку, заметила, что все еще сжимает в одной руке конверт, а на другой блестит кольцо Глена. Деньги положила рядом с кухонной раковиной, кольцо оставила на себе.
Моясь в душе, она то и дело поглядывала на кольцо и пыталась представить себе, каково это – быть женой Глена Кардона. Вот он, допустим, сейчас раскинулся на отцовской кровати, в футболке и в шортах, – ждет, когда она выйдет из ванной, с радостным волнением предвкушает супружеский секс… При этой мысли Мэл фыркнула. Чушь какая-то! Все равно что мечтать стать космонавтом. Такое просто не про нее.
Полотенце и фен в ванной были. Порывшись в ящике с чистым, Мэл нашла футболку с Куртом Шиллингом и джинсы «Хейнс». Вошла в темную спальню, на ходу вытирая голову полотенцем, взглянула на себя в зеркало – однако своего лица не увидела, ибо прямо на месте отражения прилип к стеклу листок белой бумаги, в центре его чернел отпечаток пальца. А по сторонам от листка в зеркале отражался мужчина, раскинувшийся на кровати – точь-в-точь воображаемый Глен Кардон; только на Глене в ее фантазиях не было военной формы.
Мэл метнулась в сторону и бросилась на кухню. Но Кармоди оказался быстрее: он нагнал ее и пнул ботинком в правое колено. Нога неестественно изогнулась, сухо щелкнул выбитый сустав. Кармоди, уже совсем рядом, схватил Мэл за волосы. Когда она начала падать, толкнул ее вперед и ударил лицом о дверцу платяного шкафа.
Черное острие боли вонзилось ей в череп, словно в мозг вогнали гвоздь. Она полетела на пол и, пока барахталась там, пытаясь встать, Кармоди пнул ее в голову ногой. Этот удар уже не принес такой боли, однако отнял все силы, как будто Мэл была электроприбором и Кармоди выключил ее из сети.
Он перевернул ее на живот, выкрутил руки за спину, – а у нее не было сил сопротивляться. Кармоди защелкнул у нее на руках прочные пластиковые наручники, такие, какие они порой надевали на заключенных в Ираке. Потом сел на нее верхом, сдвинул ноги вместе, сковал наручниками и их, затянув туго, до боли, и еще туже.
Перед глазами у Мэл мелькали черные искры, но фейерверк потихоньку гас, и грохот взрывов в голове стихал. К ней медленно возвращалось сознание.
Спокойно. Спокойно. Дыши. Жди.
Когда в глазах у Мэл прояснилось, она увидела, что Кармоди сидит над ней, на краю отцовской кровати. Он еще похудел – хотя, казалось бы, куда уж дальше! Запавшие глаза лихорадочно блестели, лунный свет отражался в них, словно на дне глубоких колодцев. На коленях Кармоди держал изящный саквояж из темной кожи, вроде старинного докторского.
– Сегодня утром я вел за тобой наблюдение, – без предисловий начал он.
«Вел наблюдение», произнес Кармоди – словно отчитывался о передвижении сил противника.
– Кому ты сигналила на вершине холма?
– Кармоди, – сказала Мэл. – О чем ты говоришь, Кармоди? Кому сигналила?
– Это ты мне скажи. Ты все еще на войне. Держишь себя в форме. Сегодня утром я пытался следить за тобой на холме, но ты меня обогнала. А когда поднялась на верхушку, я увидел, что ты подаешь световые сигналы. Две долгих вспышки, одна короткая, снова две долгих. Ты кому-то сигналила. Скажи мне, кому?
Она не могла взять в толк, о чем он говорит, и вдруг поняла. Фляга! Фляга блестела на солнце, когда Мэл подносила ее к губам. Она уже открыла рот, чтобы это объяснить, но не успела: Кармоди опустился перед ней на одно колено, распахнул свой саквояж и высыпал на пол его содержимое. Там был набор инструментов: пара здоровенных ножниц для резки металла, шокер, молоток, ножовка, ручные тиски. И среди этих орудий – пять или шесть человеческих больших пальцев.
Одни пальцы, крупные и толстые, явно принадлежали мужчинам, другие, посветлее и потоньше, – женщинам. Третьи так съежились и почернели от гнили, что уже невозможно было ничего сказать об их бывших хозяевах. Каждый палец оканчивался обломком кости и обрывком сухожилия. Из саквояжа сочился тяжелый, тошнотворно-сладкий, почти цветочный дух гниения.
Кармоди поднял ножницы, взвесил их на руке.
– Сегодня утром ты поднялась на холм и кому-то подавала сигналы. А вечером вернулась с кучей денег. Пока ты была в душе, я заглянул в конверт. Очевидно, ты назначила встречу, передала информацию и получила плату. С кем встречалась? С ЦРУ?
– Я ходила на работу. В бар. Ты же знаешь, где я работаю, ты за мной следил.
– Пятьсот долларов. Хочешь сказать, это чаевые?
Мэл не знала, что ответить. Не могла думать. Только смотрела на пальцы, разбросанные по полу человеческие пальцы.
Заметив, куда она смотрит, он подтолкнул кончиками ножниц один палец, совсем почерневший и сморщенный. Единственной отличительной чертой его оставался шрам на подушечке – изогнутый серебристый шрам в форме рыболовного крючка.
– Плаф, – пояснил Кармоди. – Это он кружил на вертолете над моим домом. Использовал разные вертолеты в разные дни – думал, мне не хватит ума понять, в чем дело. Но я сразу понял: это неспроста. Начал следить за ними из кухни в бинокль – и однажды увидел, что за штурвалом вертолета сидит Плаф! Надо же, я и не подозревал, что он и летать умеет. На нем был черный шлем и солнечные очки, но я его сразу узнал.
Кармоди говорил, а Мэл вспоминала, как капрал Плаф однажды открывал бутылку «Ред Страйп» лезвием штыка, нож соскользнул и попал ему по пальцу. Как он сосал палец и повторял неразборчиво: «Блядь, да откройте ее уже кто-нибудь!»
– Нет, Кармоди. Это был не он. Просто кто-то похожий на него. Если бы Плаф умел водить вертолет, в Ираке он служил бы в ВВС.
– А он сам признался! Правда, не сразу. Сначала вилял, пытался сбить меня с толку – но под конец всю правду рассказал. Что в вертолете был он. Что, как только я вернулся домой, за мной установили слежку. – Кармоди подтолкнул к ней кончиками ножниц другой палец, коричневый и сморщенный, похожий на сушеный гриб. – Этот – его жены. Тоже во всем призналась. Они мне подмешивали психотропы в питье, чтобы я ничего не соображал. Несколько раз я возвращался домой и не мог вспомнить, как выглядит мой дом. Один раз двадцать минут ездил по кварталу, прежде чем сообразил, что проехал мимо него уже дважды.
Немного помолчав, он подтолкнул ножницами еще один палец, явно женский, с красным лаком на ногте.
– Вот эта следила за мной в супермаркете в Покипси. Я тогда уже ехал на север. Хотел увидеть тебя, узнать, купили они тебя или нет. Эта женщина в супермаркете ходила за мной от стеллажа к стеллажу и все что-то шептала в телефон. Делала вид, что на меня не смотрит. Позже я зашел в китайский ресторанчик – и вижу, она припарковала машину напротив, на другой стороне улицы, и снова говорит по телефону. Ее труднее всего было расколоть. Я уже почти поверил, что в самом деле ошибся. Она все твердила, что она учительница в первом классе. Говорила, что не знает, кто я, что вовсе не следила за мной. Знаешь, я едва не поверил! У нее даже фото было в сумочке: сидит на траве, а вокруг ребятишки. Только фото поддельное. Ее вклеили в картинку фотошопом. В конце концов она сама призналась.
– Плаф сказал, что следил за тобой на вертолете, чтобы ты перестал его пытать. И учительница сказала, что фото поддельное, чтобы ты остановился. Если долго мучить человека, он все что угодно тебе скажет. Кармоди, ты потерял связь с реальностью! Ты больше не понимаешь, где правда.
– Я знал, что ты так скажешь! Ведь ты с ними заодно. Все вы сговорились, чтобы свести меня с ума, чтобы я покончил с собой! Я подумал, что отпечатки пальцев тебя напугают и заставят выйти на связь с куратором – так оно и вышло. Ты отправилась прямиком на холм, чтобы подать ему сигнал. Чтобы дать знать, что я близко. И где твоя группа поддержки?
– Нет у меня никакой группы поддержки, Кармоди. И куратора никакого нет.
– Мэл, мы с тобой были друзьями. Знаешь, ты мне там  очень помогла. В самые черные минуты, когда я думал, что вот-вот с ума сойду, ты была рядом. Я не хочу так поступать с тобой, Мэл! Но мне нужно знать, кому ты подавала сигнал. И ты мне все расскажешь. Кому ты сигналила, Мэл?
– Никому, – ответила она, пытаясь отползти от него на животе.
Он схватил ее за волосы, больно потянув, и намотал на кулак, чтобы она не могла шевельнуться. Наступил коленом ей на спину. Мэл лежала, повернув голову, вдавившись правой щекой в узловатый ворс старого ковра.
– Я и не знал, что ты замужем. До сегодняшнего вечера не видел кольца. Он скоро явится? Он тоже с вами заодно? Говори! – приказал Кармоди, звякнув лезвиями ножниц по ее кольцу.
Прижатая щекой к полу, Мэл могла смотреть только под кровать. Под кровать, где лежал кейс с ее винтовкой. И со штыком. Незапертый кейс.
Кармоди ударил ее рукоятями ножниц по затылку. Мир на секунду расплылся, заволокся туманом, а потом зрение медленно прояснилось, и все вокруг вновь обрело резкость. И снова она увидела кейс под кроватью, всего в футе от себя, и расстегнутые серебристые застежки.
– Говори, Мэл! Настало время сказать правду!
Тот фидаин в Ираке сумел снять наручники, потому что у него были сломаны большие пальцы. Наручники не могут удержать человека, пальцы у которого гнутся в любом направлении… или у которого нет  большого пальца на руке.
И Мэл ощутила, что успокаивается. Паника мешала ей думать, как помехи мешают слушать радио; теперь она нашла верную частоту.
Разумеется, он не станет начинать прямо с ножниц. Скорее это последний этап. Сначала он будет ее бить. Возможно, и не только.
Мэл вдохнула, глубоко и неторопливо, – и сама удивилась тому, каким спокойным вышел вдох. Словно она снова была на склоне Хэтчет-Хилл, напрягая все силы и волю, карабкалась вверх, навстречу бескрайнему, холодному синему небу.
– Я не замужем, – ответила она. – Это кольцо украла у одного алкаша. Надела только потому, что оно мне понравилось.
Кармоди рассмеялся горьким, злым смешком.
– Ты даже врать как следует не умеешь!
И снова Мэл вдохнула, наполняя грудь воздухом, до предела расширяя легкие. Сейчас он начнет ее пытать. Будет требовать, чтобы она заговорила, дала информацию, сказала то, что он хочет услышать. Ей придется выдержать все.
Что ж, она готова. Это предельное испытание ей по силам. Она умеет терпеть и не боится боли, а штык лежит от нее на расстоянии вытянутой руки. Главное, чтобы осталась рука, которую можно вытянуть.
– Я говорю правду, – ответила она.
Так рядовая армии США Мэллори Греннан начала свою исповедь.

Дьявол на ступенях

Я родился в Сулле-Скале, в семье простого каменщика.
Деревня, где я был рожден, гнездилась высоко в горах над Позитано, и холодными веснами облака проплывали вдоль улиц, словно процессии призраков. От мира внизу Сулле-Скале отделяли восемьсот двадцать ступеней. Я знаю точно. Сколько раз я спускался и поднимался по этим ступеням вместе с отцом – с неба, где жили мы, на землю, и обратно! И после его смерти не раз проходил этот путь в одиночку.
Вверх – вниз, вверх – вниз, с грузом на плечах, пока каждый шаг не начинал больно отдаваться в коленях, словно кости ног превращались в острые белые щепки.
Гору покрывал лабиринт крутых и извилистых лестниц, вырубленных, выдолбленных, выщербленных в камне. Ступени из кирпича и гранита, из мрамора и известняка, из дерева и обожженной глины. Ступенями ведал мой отец: подновлял там, где нужно было подновить, высекал там, где нужно было высечь новые. Много лет в этой работе помогал ему наш старый осел. Когда осла не стало, его место занял я.
Отца я, разумеется, ненавидел. Он опекал кошачью семью и любил ее простой любовью. Наливал кошкам сметаны в блюдца, пел песенки, болтал всякие глупости. Как-то, не помню почему, я пнул одного кота – и он ударом свалил меня наземь и закричал: «Не тронь моих деток!»

Итак, в те годы, когда дети должны носить ранцы с учебниками, я носил тяжелые камни. Но не буду притворяться, что за это невзлюбил отца: в школе мне никогда не нравилось. Книги и лекции наводили на меня тоску, жара и духота в единственной классной комнате были невыносимы. Со школой примиряла меня лишь кузина Литодора, что читала книги малышам, сидя на табурете, выпрямив спину и высоко подняв голову, так что видно было ее белое горло.
Мне часто думалось, что горло у нее такое же прохладное, как белый мраморный алтарь у нас в церкви; и, как к алтарю, хотелось прижаться к нему лбом. А голос, что рождался в этом горле, был так чист, и тверд, и нежен, что я непременно полюбил бы книги, если бы Литодора читала мне перед сном.
Я знал каждую ступень на лестнице между Сулле-Скале и Позитано – все долгие пролеты между ущельями, все места, где лестница ныряет в известняковые проходы, прорубленные в скале. Знал и сады, и развалины заброшенной целлюлозной фабрики, и водопады, и зеленые озерца. Даже во сне я мерил шагами ступени, высеченные в горе, – вверх, вниз, вверх, вниз.
Дорога, которой чаще всего ходили мы с отцом, вела мимо ворот, выкрашенных красным; за ними начиналась крутая лестница, ведущая вниз. Я считал, что это спуск к чьей-то вилле, и не обращал на него внимания; но однажды, поднимаясь с тяжелым грузом мрамора, остановился передохнуть у ворот, облокотился на них – и ворота вдруг растворились.
Отец был еще далеко, ступенях в тридцати. Я шагнул за ворота, чтобы взглянуть, куда ведет эта лестница. И не увидел ни виллы, ни виноградника – только ступени, уходящие вниз, вниз, по самому крутому из доселе виденных мною склонов.
– Отец! – окликнул я, когда он подошел ближе и стали слышны его звучные шаги по камням и шумное дыхание. – Ты хоть раз спускался по этим ступеням?
Увидав, что я стою за воротами, он побледнел и схватил меня за плечо. Вытащил назад, на главную лестницу, и вскричал:
– Как ты открыл ворота?
– Они уже были открыты, – ответил я. – Куда ведут эти ступени? Кажется, они спускаются до самого подножия горы.
– И еще ниже! – перекрестившись, проговорил отец. И повторил: – Эти ворота всегда заперты!
Он смотрел на меня, выпучив глаза. Никогда я не видел у своего отца такого взгляда; никогда не думал увидеть, что отец боится меня.
Литодора, когда я рассказал ей об этом, рассмеялась и сказала, что отец мой стар и суеверен. Сказала: в самом деле, есть предание, что ступени за крашеными воротами ведут прямиком в ад. Я бывал в горах в тысячу раз чаще ее – и спросил, почему же она знает это предание, а я никогда о нем не слышал?
Она отвечала: старики об этом помалкивают, но эта легенда записана в истории нашего края. Если бы я прочел хоть что-нибудь из школьной программы, то узнал бы сам. Я отвечал: в одной комнате с тобой я не могу сосредоточиться на книгах. Она рассмеялась, но отшатнулась, когда я протянул руку к ее горлу.
Рука моя соскользнула и легла ей на грудь. Литодора рассердилась. «Сначала руки вымой!» – сказала мне она.
Мне было не больше двадцати, когда отец покинул этот мир. Он спускался по ступеням с грузом глиняной черепицы. Вдруг под ноги ему бросился бродячий кот. Чтобы не наступить на кота, отец шагнул в сторону – пролетел пятьдесят футов и окончил свой путь, пронзенный насквозь верхушкой сосны.

После смерти отца я нашел лучшее, более доходное применение своей широкой спине и неутомимым ослиным ногам: нанялся к дону Карлотта, хозяину прославленного виноградника на прохладных террасах близ Сулле-Скале.
Его вино носил вниз – восемьсот двадцать ступеней до Позитано – и продавал одному богатому сарацину, по слухам, арабскому князьку. Был он молод, и тонок, и черен лицом, и на нашем языке говорил лучше меня самого. Ученый был человек, всякую грамоту умел разбирать: и нотную, и звездную, и карты понимал, и секстант.

Однажды, спускаясь по кирпичному пролету с вином дона Карлотта на плечах, я споткнулся, лямка соскользнула с плеча, тюк ударился об утес, и одна бутылка разбилась. Я пришел на причал к сарацину и рассказал, что случилось. А он отвечал: «Надеюсь, ты ее просто выпил! Одна такая бутылка стоит твоего месячного заработка, так что, считай, за сегодняшний труд ты получил плату с лихвой!» И засмеялся – блеснули белые зубы на черном лице.
Когда он смеялся надо мной, я был трезв, но скоро напился. Не красным горным вином дона Карлотта, сладким, с едва уловимой горчинкой, а самым дешевым кьянти в нашей таверне, вместе с дружками-безработными.
Когда стемнело, пришла Литодора и встала надо мной. Черные волосы обрамляли ее белое лицо, и на этом прекрасном лице я читал любовь и осуждение. Она сказала, что принесла серебро, которое я заработал сегодня. И еще: она, мол, сказала своему другу Ахмеду, что он напрасно оскорбил честного человека, что весь род мой издавна кормился не ложью, а тяжелой работой, и ему повезло, что я только…
– Ты назвала его «другом»? – переспросил я. – Эту обезьяну из пустыни, язычника, что не ведает о Господе Христе?
Стыд охватил меня от взгляда Литодоры. И еще больший стыд обжег, когда она положила передо мной серебряную монету.
– Это тебе пригодится, а я – навряд ли, – произнесла она и пошла прочь.
Я почти вскочил, готовый бежать за ней. Почти. Ибо в этот миг услышал голос одного из моих собутыльников:
– А ты слыхал, что этот сарацин подарил твоей двоюродной сестре серебряный браслет с колокольчиками, какие носят на ноге? Украшение для рабыни! Должно быть, у них в Аравии такие штучки дарят каждой новой шлюхе в гареме!
Я вскочил на ноги, опрокинув стул. Схватил его за горло и закричал:
– Лжешь! Ее отец ни за что не позволил бы ей принять такой подарок от безбожного арапа!
Тут вступил другой мой собутыльник:
– Разве ты не слыхал? Ведь этот арабский купец больше не безбожник. Литодора научила Ахмеда читать по-нашему – научила по Библии, и теперь он говорит, что просвещен светом Христовым, и подарил ей браслет с ведома ее отца и матери, в благодарность за то, что Литодора преподала ему учение об Отце, иже на небеси.
А первый, откашлявшись, добавил:
– Разве не знаешь? Каждую ночь Литодора тайком спускается по ступеням, чтобы встретиться с ним в каком-нибудь укромном месте – в пустой пастушьей хижине, или в пещере, или на заброшенной целлюлозной фабрике, или у водопада, сверкающего под луной, словно жидкое серебро. И во всех этих местах Ахмед становится самым настойчивым и требовательным учителем, а Литодора – его покорной ученицей.
Он всегда приходит первым. Она взбирается по ступеням в темноте, и браслет на ноге у нее тоненько звенит. По этому звуку Ахмед узнает, что она рядом, и зажигает свечу, освещая путь туда, где пройдет их очередной урок.

Ох, как же я тогда напился.
К дому Литодоры я пошел, понятия не имея, что буду делать, когда туда войду. Наконец решил обойти дом кругом и кинуть пару камешков в окно, чтобы она проснулась и выглянула ко мне. Но, пробираясь задворками ее дома, вдруг услышал над головой тонкий серебряный звон.
Она уже вышла и поднималась по горе вверх. Я видел, как развевается вокруг ее бедер белое платье; видел, как сверкает в свете луны серебряный браслет на ноге.
Сердце у меня застучало, словно бочка покатилась по ступеням вниз: «Бум, бум, бум, бум!» Никто у нас не знал гор лучше меня; и я бросился наверх другим путем, чтобы ее опередить. Я взобрался по крутому склону, грязному и почти непроходимому, и снова оказался на большой дороге, ведущей в Сулле-Скале. Со мной была серебряная монета, что дал Литодоре сарацинский князек, – та самая монета, что бросил он ей, когда она опозорила меня, придя к нему умолять отдать мне, как милостыню, мой честный заработок.
И еще со мной была жестяная кружка, старая и выщербленная. В нее я бросил монету и двинулся дальше, замедлив шаг, тряся кружку и звеня этим Иудиным сребреником. Тихий, тонкий, нежный звон разносился по горам и эхом отдавался в ущельях.
Наконец, остановившись, чтобы перевести дух, я увидел, как во тьме передо мной – надо мной – вспыхнул огонек свечи. Свеча горела посреди красивых старых развалин. Там были четыре стены – высокие гранитные стены, поросшие мхом и увитые диким виноградом; но вместо пола зеленая трава, и звезды вместо крыши над головой. Как будто стены эти были возведены не для того, чтобы защищать людей от непогоды и буйства стихий, но для того, чтобы защитить нетронутый мирный уголок от вторжения человека.
Было в этом месте что-то языческое: казалось, оно создано для того, чтобы фавны с флейтами, рогатыми головами и мохнатыми членами устраивали здесь свои оргии. И высокая арка, давно лишенная дверей, что вела во внутренний двор, заросший высокой травой, казалась входом в древний храм, где творятся чуждые таинства.
Он ждал внутри, на расстеленном одеяле; рядом стояла бутылка вина из виноградников Карлотта и лежали несколько книг. Заслышав нежный серебристый звон, он улыбнулся, – но улыбка стерлась с лица, когда из тьмы выступил я, с кружкой в одной руке и тяжелым камнем в другой.
Я убил его на месте.
Не из ревности. Не для того, чтобы защитить семейную честь. Не потому, что Литодора отдала ему свое белое тело, которое так и не предложила мне.
Нет. Я разбил ему голову камнем, ибо мне ненавистно было его черное лицо.
Я бил по голове, пока не устал, а потом сел рядом и взял его за руку. Должно быть, хотел пощупать пульс и узнать, жив ли он, – так я думаю сейчас. Но и поняв, что он мертв, не выпустил руку и сидел так, долго сидел, прислушиваясь к гомону сверчков в траве. Как будто он был малое дитя – мое  дитя, – что долго боролось со сном и наконец уснуло, крепко и сладко.
Из оцепенения вывел меня нежный серебристый перезвон – мелодия колокольчиков, что поднимались вверх по ступеням. Ко мне.
Я вскочил и бросился бежать – но Дора была уже здесь, уже входила в арку, и я едва не налетел на нее. Она протянула ко мне тонкую белую руку, позвала по имени – я не остановился. Я бежал, прыгая через три ступени, без единой мысли в голове – но все же недостаточно быстро; и на бегу слышал, как снова и снова она выкрикивает его  имя.

Не знаю, куда я бежал. Должно быть, в Сулле-Скале – хоть и знал, что там меня станут искать, едва Литодора спустится вниз и расскажет, что я сделал с арабом. Я бежал и бежал, пока не стал задыхаться, и грудь моя не загорелась огнем, и я не прислонился в изнеможении к воротам близ тропы —
Вы знаете, к каким —
И они не распахнулись настежь от одного моего прикосновения.
Я вбежал в ворота и начал спускаться по крутым ступеням вниз. Думал, там меня никто искать не станет, так что смогу пересидеть…
Нет.
Думал, эти ступени выведут меня вниз, на дорогу, и я отправлюсь на север, в Неаполь, куплю билет на пароход в Америку, придумаю себе новое имя, начну сначала…
Нет.
Хватит.
Вот правда:
Я верил, что эти ступени приведут меня в ад – туда и хотел попасть.
Поначалу ступени были самыми обычными с виду, из старого белого камня. Но чем дальше, тем становились темнее и покрывались какой-то слизью. Тут и там с этой лестницей пересекались другие, ведущие к разным местам на горе. Не знаю, как такое возможно. Мне казалось, я исходил все лестницы в наших горах, кроме одной лишь этой, – но никогда доселе не видел таких перекрестков.
Вокруг меня чернел лес, недавно уничтоженный пожаром: я шел сквозь ряды обезображенных, изъеденных огнем сосен, и весь склон был обуглен и черен. Вот только на этой стороне горы, сколько себя помню, никаких пожаров не бывало. Дул ветер; он был теплым, и мне становилось жарко.
Лестница сделала крутой поворот, и я увидел внизу мальчика, сидящего на плоском камне.
Перед собой на одеяле он разложил собрание разных диковинок. Была там жестяная птица в клетке, и корзинка белых яблок, и старая потертая зажигалка. Был еще кувшин и огонек в кувшине. Огонек то разрастался и освещал все вокруг так ярко, словно занимался восход, то уменьшался, почти гас, превращался в крохотную сверкающую точку во тьме.
Увидев меня, мальчик улыбнулся. У него были золотые волосы и улыбка такой красоты, какой я никогда не видел у ребенка. Я испугался его – испугался еще прежде, чем он позвал меня по имени. Притворился, что не слышу его и не вижу, что нет здесь никакого мальчика, – и поскорее прошел мимо, а он засмеялся мне вслед.
Чем дальше я шел, тем круче становились ступени. Снизу, казалось, пробивается какой-то свет – мутно, словно из-за деревьев, но видно было, что светится что-то очень большое, возможно, огромный город, не меньше Рима, как чаша, полная огня. Ветер доносил до меня запах съестного. По крайней мере, тогда мне подумалось, что это съестное, – аппетитный запах мяса, медленно поджариваемого на огне.
Впереди послышались голоса. Один голос, быть может, обращаясь к самому себе, устало вел какой-то бесконечный, безрадостный рассказ. Другой смеялся недобрым, злорадным смехом. Третий задавал вопросы:
– Скажи, есть ли плод слаще плода, которым заткнули рот деве, лишаемой невинности, чтобы заглушить ее крики? Скажи, если Христос – пастырь, а люди – овцы стада его, когда этих овец зарежут, разделают и зажарят и кому подадут на стол их нежное мясо?
На следующем повороте лестницы мне пришлось остановиться. Долго не мог я двинуться ни назад, ни вперед – только стоял и смотрел. Лес крестов высился передо мной, бесконечные ряды крестов – и к каждому прибит человек. Что вывело меня из оцепенения, что заставило повернуться и бежать? Коты. Стаи бродячих котов бродили меж крестами. У одного из распятых из раны в боку капала кровь, лужицей собиралась на ступенях, и котята лакали ее, как молоко. Усталым старческим голосом распятый обращался к ним: не спешите, говорил он, будьте покойны, все мои детки свое получат!
Лица его я не видел. И не стал подходить ближе, чтобы его разглядеть.
На подгибающихся ногах я возвращался назад – туда, где ждал мальчик со своими диковинками.
– Присядь, Квирин Кальвино, – обратился он ко мне, – присядь, дай отдых усталым ногам!
И я сел напротив – не потому, что хотел сидеть с ним, а потому, что больше меня не держали ноги.

Поначалу мы оба молчали. Он улыбался, глядя на меня из-за своего одеяла с товаром; я с притворным интересом рассматривал каменную стену у него над головой. Свет в кувшине разгорался все ярче, отбрасывал на соседние скалы гигантские бесформенные тени, – а потом вдруг погас, и оба мы остались во тьме. Мальчик предложил мне глотнуть воды из бурдюка; но я знал, что у этого дитяти ничего брать не стоит. Точнее, думал, что знаю. Свет в кувшине начал разгораться заново: островок безупречной белизны посреди мрака, он раздувался, как воздушный шар. Я посмотрел на него, но ощутил острую боль в голове за глазами и отвел взгляд.
– Что это такое? – спросил я. – Он жжет мне глаза.
– Крохотный кусочек солнца. О, сколько чудес можно совершить этой искоркой! Например, растопить печь – огромную печь, которая согреет целый город и зажжет тысячу Эдисоновых ламп. Взгляни, как ярко горит эта искра! С ней нужно быть осторожным. Стоит разбить кувшин – и искра вылетит наружу, и тот город, что ты хотел согреть, в мгновение ока исчезнет во вспышке пламени. Хочешь взять ее себе?
– Нет, – ответил я. – Не хочу.
– И верно, этот дар не для тебя. Что ж, отдам его кому-нибудь еще, кто появится на этой тропе. А ты чего хочешь? Говори; что хочешь, то и получишь.
– Ты Люцифер? – спросил я охрипшим голосом.
– Люцифер – мерзкий старый козел с рогами и с вилами, тот, что заставляет людей страдать. А я ненавижу страдания. Просто хочу помочь людям. Принести им свои дары. Для этого я здесь. Каждого, кто спускается по этим ступеням до установленного срока, ждет мой дар. Ты, кажется, страдаешь от жажды. Раз уж не хочешь воды, может быть, угостить тебя яблоком? – С этими словами он взял в руки корзинку белых яблок.
Я в самом деле страдал от жажды. Горло не просто пересохло – в нем першило, словно я надышался дымом. Инстинктивно, не раздумывая, я потянулся к яблоку, но тут же отдернул руку; быть может, я и не был усердным учеником, но из одной книги урок усвоил твердо.
Мальчик улыбнулся, и в разгорающемся свете солнечной искры я увидел, как блестит слюна у него на зубах.
– Это… – начал я.
– Плоды очень старого и почтенного дерева, – ответил он. – Нигде не найти яблок вкуснее! И стоит откусить от такого яблока, как множество знаний наполнит твой ум – да, даже твой ум, Квирин Кальвино, хоть ты и грамоту еле-еле выучил!
– Не хочу, – ответил я.
Не про яблоки ответил, а про то, чтобы он перестал звать меня по имени. Не мог я слышать, как эта тварь произносит мое имя.
– Ну нет, этого все хотят! Начнешь есть такие яблоки – уже не остановишься. Кому же не захочется знать все на свете? Хочешь – выучи чужой язык, хочешь – научись… ну хотя бы делать бомбы; все в твоей власти, достаточно лишь откусить от яблочка! А как насчет зажигалки? – И он подтолкнул ко мне потертую старую зажигалку. – Она не простая: ею можно поджечь все, что пожелаешь. Сигарету. Трубку. Костер. Воображение. Революцию. Книги. Реки. Небеса. Человеческие души. Да-да, при определенной температуре воспламеняется и человеческая душа! Зажигалка эта зачарованная: в ней керосин, добытый из самой глубокой нефтяной скважины Земли, и он не кончится, пока не закончится нефть на Земле – то есть, полагаю, никогда!
– Спасибо, не надо, – ответил я, и огонек в кувшине погас, мгновенно погрузив нас во тьму. Как быстро иногда приходит тьма!
– Ну, возьми же что-нибудь!
Я поднялся на ноги, собираясь уходить, хоть идти мне было некуда. Снова отправиться вниз? От одной мысли об этом начинала кружиться голова. Наверх? Но Литодора, конечно, уже вернулась в деревню. Скоро вся Сулле-Скале выйдет на горные лестницы с факелами – искать меня. Даже странно, что до сих пор их не слышно.
Тут оловянная птичка в клетке повернула головку и посмотрела на меня. Я отшатнулся, а она моргнула, со щелчком закрыв и снова открыв оловянные глаза, и сипло чирикнула. Я тоже издал что-то вроде карканья, напуганный тем, что эта штука неожиданно ожила. Мне-то казалось, это просто игрушка! Теперь она внимательно смотрела на меня, а я – на нее.
В детстве меня всегда занимали разные механические устройства, вроде ходиков с фигурами: часы отбивают время – и появляются дровосек и девушка, дровосек рубит дрова, а девушка танцует в такт. Заметив, на что я смотрю, мальчик улыбнулся, открыл клетку и подставил руку – и птичка легко вспорхнула ему на палец.
– Она поет песни, лучше которых нет на свете, – сказал он. – Находит себе хозяина, садится на плечо, как на насест, и поет ему до конца его дней. В чем секрет птички? Она питается ложью. Чем больше, тем лучше. Корми ее ложью – и услышишь самые прекрасные в мире напевы. Люди будут останавливаться и замирать в восхищении, заслышав голос этой малютки. Очарованные ее пением, они проглотят любую ложь. Хочешь ее? Возьми.
– Я ничего от тебя не хочу! – ответил я.
Но едва проговорил эти слова, как птичка начала насвистывать прелестную нежную мелодию, радостную, как девичий смех, приветливую, как голос матери, зовущий тебя к обеду. Правда, чудилось в ней что-то механическое, словно из музыкальной шкатулки, и мне представилось, как вращаются в птичьем горлышке крохотные зубчатые шестеренки и цилиндры. Я задрожал. Мне и мысли не приходило, что в этом месте, на этих ступенях я услышу что-то столь прекрасное.
Мальчик засмеялся и махнул рукой в мою сторону. Птичка снялась с его плеча, стремительно, словно нож, разрезающий масло, перепорхнула ко мне и села на мое плечо.
– Видишь, – сказал мальчик на ступенях. – Ты ей понравился!
– Мне нечем заплатить, – ответил я; и собственный голос мне самому показался грубым и чужим.
– Ты уже заплатил, – возразил мальчик.
А затем повернул голову вниз, туда, куда уходили ступени, и прислушался. Я услышал, что поднимается ветер: он выл в узком проходе, прорубленном в скале, и голос его походил на одинокий безутешный стон. Мальчик взглянул на меня.
– А теперь уходи. Я слышу, сюда идет мой отец, мерзкий старый козел!
Я попятился – и споткнулся о ступень у себя за спиной. Я так спешил убраться оттуда, что растянулся на гранитных ступенях. Птичка вспорхнула с моего плеча, закружила в восходящих потоках воздуха; но едва я поднялся – снова опустилась на плечо, туда, где было теперь ее место.

Я двинулся в обратный путь.
Некоторое время шел быстро, однако скоро вновь ощутил усталость и принужден был замедлить шаг. Теперь я задумался: что же скажу, когда выйду на главную лестницу и меня найдут?
– Признаюсь во всем и приму наказание, каким бы оно ни было, – решил я.
И оловянная птичка просвистела в ответ пару веселых, насмешливых нот.
Но когда я прошел через ворота, она умолкла, вместе со мной прислушиваясь к иной мелодии невдалеке – к девичьим рыданиям. Я вслушался, пораженный, и неуверенным шагом двинулся назад, туда, где убил возлюбленного Литодоры. Кроме ее плача, не слышалось ничего. Ни мужских голосов, ни торопливых шагов по ступеням. Мне казалось, я бродил по горам полночи – когда же вошел в развалины, где оставил сарацина, и увидел Дору, понял, что прошло лишь несколько минут.
Подходя, я шептал ее имя. Хотел ее утешить, попросить прощения. Когда подошел ближе, она вскочила и бросилась ко мне, выкрикивая проклятия, и попыталась вцепиться в лицо.
Я хотел просто взять ее за плечи, придержать, успокоить; но руки мои сами нашли ее гладкое белое горло.

Отец Литодоры, и его товарищи, и мои безработные дружки нашли нас вдвоем; я рыдал над ее телом. Когда я ее душил, оловянная птичка вспорхнула и исчезла во тьме, испуганная насилием; однако скоро вернулась и теперь сидела у меня на плече, глядя на Дору бессмысленными оловянными глазами.
Отец упал перед Дорой на колени, обнял тело – и долго, долго в горах не слышалось ничего, кроме его голоса. Громко звал он дочь, снова и снова выкрикивал ее имя; как будто туда, куда ушла она – куда я ее отправил, – мог долететь этот зов.
Другой человек, с винтовкой, спросил меня, что случилось – и я ответил. Ответил, что араб, эта обезьяна из пустыни, обманом завлек сюда Дору, попытался силой отнять у нее невинность, но не смог и задушил ее в траве. Что я нашел его над трупом, начал с ним драться и убил камнем.
И когда я рассказывал эту историю, птица у меня на плече вдруг запела – запела такую прекрасную и печальную песню, какой я никогда не слышал. И все, кто собрался там, в благоговейном молчании внимали мне и птице, пока не окончилась эта трагическая песнь.
Я поднял Дору на руки, и мы начали спускаться вниз. По дороге в деревню я стал рассказывать, что араб собирался завлечь самых красивых и нежных девушек из наших мест к себе на корабль, увезти в далекую Персию и продать там на невольничьем рынке – ведь белой девичьей плотью торговать куда выгоднее, чем вином! Я говорил, а оловянная птица насвистывала марш. Никто не прерывал меня, никто не задавал вопросов; на лицах людей, шедших со мной, читалась мрачная решимость.
Всех людей Ахмеда сожгли вместе с кораблем, а останки утопили в гавани. Товары его, хранившиеся на пристани, общество порешило отдать мне, в награду за мой подвиг, – и товары, и шкатулку, в которой сарацин держал золото.
В ночь, когда я ее убил, Литодора сказала своему другу Ахмеду, что я кормлюсь не ложью, а честным и тяжким трудом. Однако привычку ко лжи приобрести нетрудно – куда сложнее от нее избавиться. Скоро я обнаружил, что у лжецов спину не ломит, да и мозолей на языке от вранья не бывает. Бесчестность стала моей второй натурой. Я так привык ко лжи, что даже эту историю едва смог рассказать как было.

Кто бы мог подумать в те дни, что босоногий мальчишка, сын деревенского каменщика, станет богатейшим из торговцев на Амальфитанском побережье! Что виноградники дона Карлотта, где я гнул спину, как мул, за монетку в день, однажды перейдут в мое владение!
Кто бы вообразил, что на склоне лет я стану мэром Сулле-Скале, всеми почитаемым и любимым, что слава обо мне распространится по Италии, что его святейшество Папа удостоит меня личной аудиенции и поблагодарит за неустанные труды на благо бедных и обделенных!
Пружинки в оловянной птичке со временем износились, и она перестала петь. Теперь это уже не важно. При таком богатстве, власти и славе – не страшно, если кто-нибудь и не поверит моей лжи.
Но вот о чем еще стоит рассказать. За несколько лет до того, как умолкла оловянная птичка, однажды утром, проснувшись, я увидал, что она соорудила на подоконнике спальни проволочное гнездо и наполнила его хрупкими яичками из блестящей серебристой фольги. С тревогой смотрел я на эти яйца, но, когда попытался тронуть, их механическая мать клюнула меня острым как игла клювом – и после этого я больше их не тревожил.
Несколько месяцев яйца пролежали на подоконнике, а однажды я нашел в гнезде лишь обрывки фольги. Потомство механической птицы полетело осваивать мир.
Не знаю уж, сколько оловянных птиц с шестеренками и электрическими проводками внутри летают сейчас по свету. Но вот что скажу: слышал я недавно выступление нашего нового премьер-министра, месяц назад вступившего в должность, господина Муссолини. Что и говорить, сладко он поет о величии нашего народа, о нашем родстве с соседями-немцами… и еще слаще – оттого, что ему подпевает оловянная птица. Ее голос я сразу узнал. Усиленный этой новомодной штуковиной – радиоприемником, – он звучит как будто чище и громче.

Я больше не живу в горах. Уже несколько лет не поднимался в Сулле-Скале. Близится старость, и однажды я понял, что не могу больше ходить вверх-вниз, вверх-вниз по ступеням. Людям говорю: колени ноют – бедные мои старые колени!
Но это ложь.
Вот правда: я начал бояться высоты.

Твиты из Цирка Мертвых

Что такое Твиттер?

Твиттер – это сервис для семьи, друзей и коллег, позволяющий общаться и поддерживать связь при помощи коротких и быстрых сообщений – ответов на вопрос: «Что вы сейчас делаете?» Ответы длиной не более 140 знаков можно отправлять со стационарного компьютера, мессенджеров или по мобильной телефонной связи…
Twitter.com

28 февраля 20:15
Ладно, попробуем. Все равно больше заняться нечем – такая скука, что хоть ложишь и помирай!

28 февраля 20:17
Привет, твиттер. Хочешь знать, что я делаю? В 140 знаках? Страдаю, блин, невыносимо!

28 февраля 20:19
Нет, как-то очень уж трагично звучит.

28 февраля 20:23
О’кей, вторая попытка. Привет, мир твиттера! Я – Блейк, Блейк – это я. Что делаю? Считаю секунды.

28 февраля 20:25
Еще около 50 000 секунд до того, как мы соберем чемоданы, и последний в моей жизни отдых с семьей, надеюсь, наконец-то закончится!

28 февраля 20:27
С самого приезда в Колорадо мы скатываемся все ниже и ниже. И нет, не с горы на сноуборде!

28 февраля 20:29
Предполагалось, что всю неделю будем кататься на лыжах и сноубордах. Но тут адский холод и все время идет снег, так что мы перешли к плану Б.

28 февраля 20:33
План Б: мы с мамой соревнуемся, кто кого первой доведет до истерики.

28 февраля 20:35
Пока что я выигрываю. Стоит мне войти в комнату, как мама из нее выходит. Вот сейчас вхожу туда, где она сидит…

28 февраля 22:11
Ну какая же она злобная стерва!

28 февраля 22:41
@caseinSD, @bevsez, @harmlesspervo, ух ты, и вы здесь! Привет! Скучаю по Сан-Диего. Скоро домой.

28 февраля 22:46
@caseinSD, боюсь, что мама прочтет? Черта с два! Она об этом никогда и не узнает!

28 февраля 22:48
После того как она заставила меня закрыть блог, хрен я ей еще что-нибудь расскажу!

28 февраля 22:53
Знаете, что она мне сказала два часа назад? Что Колорадо мне не нравится только потому, что о нем нельзя написать в блог. Аррргх!

28 февраля 22:55
Вечно повторяет, что для меня и моих друзей интернет реальнее реальности. Для нас ничего не происходит, пока кто-нибудь не напишет об этом в блог.

28 февраля 22:55
Или на фейсбук. Или хотя бы не отправит сообщение. Она говорит, интернет для нас – «удостоверение жизни».

28 февраля 22:58
Да, и в сети мы сидим не потому, что это весело. Она говорит, люди сидят в соцсетях, потому что боятся умереть. Глубоко копает!

28 февраля 22:59
Говорит: никто не опишет в блоге собственную смерть. Не пошлет о ней сообщение. В фейсбуке не появится статус «умер».

28 февраля 23:01
Так что для интернета смерти нет. Люди бегут в сеть, чтобы спрятаться от смерти, а прячутся от жизни. Точные ее слова.

28 февраля 23:02
Ей бы с таким талантом к чернухе предсказаниями на жизнь зарабатывать! Теперь понимаете, почему я хочу ее придушить? Интернет-кабелем.

28 февраля 23:06
Братишка сказал: опиши в блоге, как я трахнул одну горячую готичную телочку, пусть это станет реальностью! Но никто не засмеялся.

28 февраля 23:09
А я сказала маме: нет, ненавижу Колорадо потому, что застряла здесь с тобой, и это слиииишком реально!

28 февраля 23:11
Тогда она говорит: о, уже прогресс! С этой своей мерзкой улыбочкой. Тут папа бросил книжку и вышел из комнаты.

28 февраля 23:13
Папу мне жалко больше всех. Я-то через год свалю, а ему до конца жизни с ней мучиться.

28 февраля 23:15
Воображаю, как ему сейчас хочется купить билеты на самолет! Не представляю, как мы все поедем обратно в фургоне. Поубиваем друг дружку по дороге.

28 февраля 23:19
Три дня как шпроты в банке! Кто доедет живым? Делайте ставки, леди и джентл.! По моему скромному мнению, выживших не будет.

1 марта 6:21
Ооо! Блин! Ну епрст! Ложилась – было темно, проснулась – опять темно, и папа говорит, что пора ехать. Пипец!

1 марта 7:01
Выезжаем. Мама тщательно обыскала весь наш домик, чтобы ничего не забыть. Так и нашла меня.

1 марта 7:02
Черт, знала же я, что надо лучше прятаться.

1 марта 7:11
Папа говорит: дорога займет от двадцати пяти до сорока часов. По-моему, это однозначно доказывает, что Бога нет.

1 марта 7:23
Пишу в твиттер, просто чтобы позлить маму. Она знает: если я что-то набираю на телефоне, значит, погрязла в грехе.

1 марта 7:25
Я просто хочу самовыражаться и быть на связи с друзьями, а она это ненавидит! Вот если бы я вязала крючком и жила без единой подруги…

1 марта 7:25
То была бы точь-в-точь как она в 17 лет! Ага, и тоже выскочила бы замуж за первого встречного и залетела в 19.

1 марта 7:30
Катимся вниз с высокой горы. Катимся вниз с высокой горы. Еще поворот, и меня сейчас выр…

1 марта 7:49
Внесу свою неповторимую ноту в семейную идиллию, наблевав на голову младшему брату.

1 марта 7:52
Если мы тут потеряемся в сугробах и начнем жрать друг друга, как Доннеры, знаю, чью задницу сожрут первой. Мою.

1 марта 7:54
Как будем выживать? Ну я буду отчаянно писать в твиттер, чтобы нас спасли. Больше ничего не умею.

1 марта 7:56
Мама сделает из шины пращу, настреляет белок, сошьет себе беличий меховой купальник. И огорчится, когда нас спасут.

1 марта 8:00
Папа с ума сойдет, потому что нам придется жечь костер, и его драгоценные книжки пойдут на растопку.

1 марта 8:00
Эрик наденет мои колготки. И не потому, что холодно. Просто братишка давно на них глаз положил.

1 марта 8:02
Это я написала, потому что Эрик подглядывал!

1 марта 8:06
Знаете, что говорит этот псих? «Может, хоть в колготках уложу ту готку!»

1 марта 8:06
Больной засранец он, конечно, но я его люблю.

1 марта 8:11
Пока мы сидели на турбазе и из-за снега носу на улицу не высовывали, мама научила его вязать крючком. И очень об этом пожалела.

1 марта 8:12
Он связал себе чехол для члена.

1 марта 8:13
Скучаю по блогу. Такому, чтобы мама не могла его закрыть.

1 марта 8:14
Но твиттер лучше. В блоге мне все казалось, что надо писать что-то интересное.

1 марта 8:15
А в твиттере длина поста не больше 140 знаков. Хватит, чтобы описать все интересное в моей жизни.

1 марта 8:15.
Точно говорю. Вот проверим:

1 марта 8:19
Родилась. Школа. Мобильник. Водительские права. В 8 лет на трапеции сломала нос – моделью мне не бывать. Хочу сбросить 10 фунтов.

1 марта 8:20
Видите, уложилась!

1 марта 9:17
Все эти дни было пасмурно, а тут выглянуло солнце, и падающий снег в солнечных лучах как золото. Красиво! Прощайте, прекрасные горы!

1 марта 9:51
Здравствуй, совсем не прекрасная пустыня Юта! Земля коричневая, и кочки какие-то торчат, как страшные соски Джуди Кеннеди.

1 марта 10:02
@caseinSD ну правда же, страшные! И нет, не лесбиянка. Не нужно быть лесбиянкой, чтобы заметить, что у кого-то страшные соски.

1 марта 11:09
Все вокруг коричневое, и какие-то серые кустики по обочине. Папа говорит, полынь.

1 марта 12:20
Эрик стащил мои колготки. Мама ржет, папа злится. А Эрику просто скучно.

1 марта 12:36
Говорю Эрику: а слабо в кафе за нашим обедом зайти в колготках и в моей юбке? Папа говорит: ни за что! Мама ржет еще сильнее.

1 марта 12:39
Торжественно обещаю: если Эрик это сделает – в апреле приглашу на вечеринку у бассейна одну горячую готку! И Эрик посмотрит на нее в купальнике! Хотя она мне и не нравится.

1 марта 12:42
Да не, зассыт.

1 марта 12:44
Божебожебоже, он решился! Папа пойдет в кафе с ним, чтобы его там не убили оскорбленные мормоны.

1 марта 12:59
Эрик вернулся живым. Эрик, ты спас мой день! Гип-гип-ура Эрику!

1 марта 13:03
Папа говорит, Эрик подсел к здоровому дальнобойщику и заговорил о футболе. И тот нормально разговаривал. Колготки и юбку не заметил вообще!

1 марта 13:45
Эрик все еще в юбке. Вот псих. Может, осознал себя трансом? Прикольно, будем вместе шмотки покупать!

1 марта 14:09
@caseinSD ну да, теперь придется приглашать ту готку. Да ладно, может, она не придет. Они же, как вампиры, боятся солнца.

1 марта 23:01
Каждый раз, когда начинаю засыпать, фургон подбрасывает на какой-нибудь выбоине, и я просыпаюсь.

1 марта 23:31
Все еще пытаюсь заснуть.

2 марта 1:01
Больше не пытаюсь заснуть.

2 марта 1:07
Чертов Эрик! Дрыхнет и лыбится во сне так, словно ему снится прекрасная готка!

2 марта 1:09
А мне, кажется, легче было бы заснуть, если подложить кнопки под веки.

2 марта 6:11
Я так счастлива! Хочу, чтобы это мгновение осталось со мной как можно дольше!

2 марта 8:13
Просто хочу домой. Ненавижу маму. Ненавижу всех в этом фургоне. Себя тоже.

2 марта 10:21
Ладно. Вот чему я так радовалась. Было четыре часа ночи, мама завела фургон на стоянку и предложила нам поменяться.

2 марта 10:22
Сказала, что моя очередь вести. Я сказала, что мое разрешение водить действует только в Калифорнии. Она сказала, ничего.

2 марта 10:23
Сказала, если меня остановят, я просто ее разбужу, мы быстро поменяемся местами, и все будет нормально.

2 марта 10:25
Она спала на пассажирском сиденье, а я вела. Мы ехали по пустыне. За спиной вставало солнце.

2 марта 10:26
И вдруг на дороге койоты – целая стая! В красном свете восходящего солнца. Полно, по всему шоссе, и я остановилась, чтобы их не задавить.

2 марта 10:28
Огромная стая! Золотые глаза, и солнце золотит им шерсть. Просто стояли и смотрели, как будто ждали меня.

2 марта 10:31
Я хотела сфоткать, но не помнила, куда засунула телефон. Пока его искала, койоты уже убежали.

2 марта 10:34
Когда мама проснулась, я ей рассказала. И извинилась – думала, она рассердится, что я ее не разбудила.

2 марта 10:35
А она сказала: и хорошо, что не разбудила, это был особенный момент только для тебя! Я даже опять ее полюбила… на три секунды.

2 марта 10:37
А потом за завтраком я на минуточку заглянула в телефон проверить почту – и слышу, как мама говорит официантке: «Извините ее, пожалуйста».

2 марта 10:40
Официантка, наверное, стояла и ждала заказа, а я не заметила.

2 марта 10:42
Но я не спала всю ночь, устала, еще и часовые пояса… поэтому ее не заметила, а не потому, что смотрела в телефон!

2 марта 10:45
И маме этого мало: стала рассказывать, как сама работала официанткой и как это обидно, когда тебя не замечают и не видят в тебе человека!

2 марта 10:46
Специально меня доводит! Это невыносимо, даже когда она права. Особенно когда права.

2 марта 16:55
Поспала немного, но лучше мне не стало. Мы съехали с шоссе и срезаем путь по грунтовкам.

2 марта 18:30
Папа, разумеется, на каждой развилке выбирает самый долгий маршрут. Мама говорит, он пропустил поворот и добавил нам 100 миль.

2 марта 18:37
Теперь они ругаются. ОМГ, как же я хочу отсюда смыться!

2 марта 18:39
Эрик, слушай мой мысленный приказ! Придумай для нас любую причину остановиться. Надень опять мои колготки. Скажи, что хочешь ссать.

2 марта 18:49
Что угодно!! Ну пожалуйста!

2 марта 18:57
Нет-нет-нет, Эрик, НЕТ! Когда я телепатировала «что угодно!!», я не ЭТО имела в виду!

2 марта 19:00
Мама тоже туда не хочет. Исторический момент: впервые за два года мы с ней в чем-то согласны!

2 марта 19:02
Но теперь уперся папа. Говорит, раз уж едем по захолустью, давайте хотя бы посмотрим на местные достопримечательности.

2 марта 19:06
Заехали в место под названием «Цирк Мертвых». Билеты продает какой-то больной урод. Я не прикалываюсь. Действительно больной урод.

2 марта 19:08
На губах какие-то болячки, зубов не хватает, а как от него несет! У него на плече сидит ручная крыса и достает билеты из кармана.

2 марта 19:10
Нет, не мило. Противно. Неприятно в руки брать эти билеты.

2 марта 19:13
Ажиотаж тут, конечно, еще тот. До начала 15 мин, но половина стоянки пустая. Стоит большая черная палатка. Дырки видны.

2 марта 19:17
Мама говорит: не знаю, что ты там делаешь в телефоне, но продолжай. В таком месте лучше уж пялиться в телефон, чем на арену.

2 марта 19:18
А вот сейчас обидно было! Она сказала папе: «В этом цирке ей должно понравиться, тут совсем как в интернете!»

2 марта 19:20
«На Ютубе одни клоуны, на бордах – шпагоглотатели, а блоги ведут те, кто не может жить без света прожекторов».

2 марта 19:21
Специально буду твитить по пять раз в минуту, чтобы ее позлить!

2 марта 19:25
Нас ведет на места старпер в цилиндре и с сигарой, похожий на Микки Руни. На нем защитный костюм. Говорит, это чтобы не покусали.

2 марта 19:28
Пробираясь к нашим местам, дважды едва не упала. Они тут, похоже, экономят на свете. Включила фонарик в айфоне. Начнется пожар – нам крышка!

2 марта 19:30
Боже, а воняет-то как! Откуда такая вонь? Неужели от животных? Позвоните в Гринпис.

2 марта 19:31
Не могу поверить, сколько здесь народу! Все места заняты! Откуда все эти люди?

2 марта 19:34
Наверное, у них две стоянки, и мы попали на вторую. О… прожектор. Представление начинается! Барабанная дробь…

2 марта 19:38
А вот это для Эрика! И для папы, наверное, тоже. Вышла ведущая – на ходулях и почти голая. Только в каких-то рыбацких сетях и в шляпе.

2 марта 19:40
Странная она какая-то. Говорит так, словно обкурилась. А я написала, что вокруг на арене зомби в костюмах клоунов?

2 марта 19:43
Зомби реально страшненькие. На них большие клоунские башмаки, костюмы в горошек и клоунский грим.

2 марта 19:44
Но грим облезает клочьями, а под ним все черное и гнилое. Ух ты! Один чуть не схватил ведущую. Она увернулась.

2 марта 19:47
Она говорит: полтора месяца меня держат пленницей в этом цирке. Я еще жива только потому, что быстро научилась ходить на ходулях.

2 марта 19:49
А вот ее парень не научился, и его съели в первый же вечер. А во второй вечер съели ее лучшую подругу.

2 марта 19:50
Сейчас подошла прямо к стене под нами и просит, чтобы кто-нибудь протянул руку и помог ей выбраться. Но мужик в первом ряду только смеется.

2 марта 19:50
Один зомби-бодрячок чуть не сбил ее с ходулей! Она улепетывает по сцене, а они за ней. Здорово поставлено!

2 марта 19:51
Смотришь и прямо веришь, что они пытаются ее схватить.

2 марта 19:54
На арену выкатили пушку. Ведущая читает по бумажке: мы в Цирке Мертвых всегда открываем представление громким: «Бум!»

2 марта 19:55
Ведущая подошла к высокой двери сзади и постучала туда. На секунду мне даже показалось, что ее не выпустят с арены. Но нет, выпустили.

2 марта 19:56
Два человека в защитных костюмах выводят зомби. На шее у него стальной ошейник, к нему прикреплена черная палка. На этой палке его ведут.

2 марта 19:57
Палка длинная, чтобы он не мог их схватить.

2 марта 19:58
Эрик говорит: мечтаю, чтобы одна горячая готка вот так вот водила меня в ошейнике!

2 марта 19:59
Теперь знаю, куда ему надо свою готку пригласить на свидание. Все как они любят: ошейники, немного эротики – и ПОЛНО всякой страшной фигни!

2 марта 20:00
В дуло пушки заталкивают зомби.

2 марта 20:03
Ой, блин! Нацелили пушку в зрительный зал и выстрелили. Зомби разлетелся по всему залу. Кусками.

2 марта 20:05
Тому парню из первого ряда прилетело ботинком в рот, и сильно. Кровища и все такое.

2 марта 20:08
Мать честная! Из ботинка торчит нога! И так реалистично все.

2 марта 20:11
Парень из первого ряда побежал жаловаться мамочке. Тот самый, который ржал над ведущей, когда она просила ее спасти.

2 марта 20:13
У папы в волосах запуталась губа зомби. Хорошо, что я сегодня не обедала! Выглядит как резиновый червяк и дико воняет.

2 марта 20:13
Эрик, разумеется, хочет взять ее себе.

2 марта 20:14
Снова выходит ведущая. Говорит: следующий номер нашего представления – кошачий концерт!

2 марта 20:16
Ой, а вот сейчас не смешно было! Она чуть не упала, и они все бросились к ней и так зарычали!

2 марта 20:17
Служители в защитных костюмах выкатили на арену клетку со львом. Ух ты, лев! Большой-пребольшой котик!

2 марта 20:19
Но вид у льва какой-то нездоровый. Жалко его. Служители открыли клетку, зомби рванули внутрь. Лев так на них зашипел – совсем как кот!

2 марта 20:21
Ррррр! Львиная сила! Он их просто разбросал и порвал в клочья. Одному оторвал руку. Мы все болеем за льва!

2 марта 20:22
Фу! А вот это уже лишнее! Другому вспорол живот и как начал кишки разматывать!

2 марта 20:24
На арену выходят новые зомби. Теперь их целая толпа! Все затаили дыхание.

2 марта 20:24
Такая свалка! Льва не видно, только слышно рычание, и летают клочья шерсти и части человеческих тел.

2 марта 20:25
Ой, гадость какая! Лев завизжал тонко, жалобно, и затих, а сейчас зомби его рвут.

2 марта 20:26
И едят. Ужас. Меня сейчас стошнит.

2 марта 20:30
Папа увидел, что я расстроилась, и объяснил, как они это сделали. У клетки фальшивое дно. В нужный момент льва просто спустили вниз.

2 марта 20:30
Но выглядело все так реально!

2 марта 20:31
Подошел Микки Руни с фонариком (который сажал нас на места). Сказал, что у нашего фургона горят фары.

2 марта 20:32
Выключать фары пошел Эрик. Говорит, ему все равно надо пописать.

2 марта 20:34
На арене глотатель огня! Глаз нет, на голове какая-то железная клетка, которая удерживает голову запрокинутой, а рот открытым.

2 марта 20:35
Один служитель в защитном костюме ТВОЮМАТЬ!!!

2 март 20:36
Ему засунули факел в глотку, и теперь он горит! Бегает по арене, а изо рта дым, и

2 марта 20:36
И из глаз огонь идет, как у Джека-Фонарщика.

2 марта 20:39
И так пока не сгорел целиком. В жизни ничего более реалистичного не видела!

2 марта 20:39
Но еще реальнее выглядел труп. Служители залили его пеной из огнетушителей. Лежал посреди арены черный, жалкий такой.

2 марта 20:40
Вернулась ведущая. Реально с трудом держится на ходулях. Ногу подвернула, что ли?

2 марта 20:41
Говорит: один из наших сегодняшних зрителей согласился принести себя в жертву. Знайте, что ему еще повезло!

2 марта 20:41
Ему? Мне казалось, в жертву обычно девушек приносят!

2 марта 20:42
Не может быть! На арену выкатили Эрика, прикованного к большому деревянному колесу. Проезжая мимо нас, он подмигнул. Псих. Вперед, Эрик!

2 марта 20:43
Вывели зомби, приковали его к столбу. Перед ним ящик, полный метательных ножей. Что-то мне это не нравится.

2 марта 20:45
Теперь все смеются. Номер со львом был мрачноватый, но сейчас снова весело! Зомби схватил первый нож и кинул в зал!

2 марта 20:45
Раздался глухой удар и вопль – такой, словно кому-то попали в голову. Подсадной, конечно.

2 марта 20:46
Колесо с Эриком вращается. Эрик говорит: надеюсь, зомби успеет меня убить прежде, чем блевану.

2 марта 20:47
Блин! Эрик у нас храбрец, а я нет. Следующий нож вонзился в колесо прямо у него над головой. Буквально В ДЮЙМЕ. Эрик тоже заорал. Но потом

2 марта 20:47
БОЖЕБОЖЕБОЖЕ

2 марта 20:50
Нет. Все нормально. Он же улыбается! Улыбался, когда его увозили с арены. С ножом в шее.

2 марта 20:51
Папа говорит, это просто фокус. С Эриком все в порядке. Чуть позже он выйдет на арену уже как зомби. Это часть представления.

2 марта 20:53
Похоже, он прав. Они говорят, скоро Эрик снова предстанет перед нами!

2 марта 20:54
Мама нервничает. Говорит, чтобы папа сходил проверил, как там Эрик.

2 марта 20:55
Говорит, тот парень из первого ряда, которому прилетело ботинком, ушел и до сих пор не вернулся. И нафиг так себя накручивать?

2 марта 20:55
При чем тут Эрик? И вообще, если бы мне попало летающим ботинком по лицу…

2 марта 20:56
Ладно. Папа идет проверить, как там Эрик. Спокойствие восстановлено.

2 марта 20:56
Снова ведущая. Знаю, почему Эрик согласился пойти за кулисы! В черных трусиках и в этих сеточках выглядит она готично – и чертовски горячо!

2 марта 20:57
А вот говорит что-то странное. Не о следующем номере. Говорит: я знаю, что, если отступлю от сценария, меня не выпустят с арены.

2 марта 20:58
Но это уже неважно. Я подвернула ногу и до завтрашнего дня не доживу.

2 марта 20:59
Говорит, ее зовут Гейл Росс, она училась в старшей школе в Плано.

2 марта 21:00
После колледжа хотела выйти замуж за своего парня. Его звали Крейг, он хотел стать учителем.

2 марта 21:01
Говорит, что ей жаль нас всех. Что пока мы здесь сидим, наши машины уже отогнали подальше, чтобы потом от них избавиться.

2 марта 21:02
Говорит, каждый год на дорогах необъяснимо пропадают 12 000 человек. Их машины находят пустыми или не находят вообще.

2 марта 21:03
Жуть жуткая! На сцене Эрик. Его реально круто загримировали. Остальные зомби черные и гнилые, а он в самом деле как будто только что умер.

2 марта 21:03
И нож из шеи торчит. Вот это они зря! Выглядит как полный фейк, портит все впечатление.

2 марта 21:04
Зомби из Эрика так себе. Он даже не старается ходить медленно. Просто сразу кинулся на ведущую.

2 марта 21:05
Ой блин! Надеюсь, это просто часть шоу. Он только что свалил ее на землю! Ох, Эрик, Эрик, Эрик! Она же реально ударилась!

2 марта 21:07
Теперь ее едят, как льва. Эрик играет с кишками. Больной ублюдок, ну что он вытворяет? Смотреть противно.

2 марта 21:10
А теперь гимнасты. Пирамида из людей – точнее, из НЕлюдей. А у них на удивление неплохо выходит! Для зомби.

2 марта 21:11
Эрик взбирается на верхушку пирамиды. Так ловко, словно прекрасно знает, что делает. Неужели его за кулисами успели этому научить? Или

2 марта 21:13
Он поднялся вровень со зрительным залом. Рычит на кого-то в первом ряду, всего в паре футов от нас. Подож

2 марта 21:14
Света нет блин какпого чрта выруюили свет

2 марта 21:15
Кричат

2 марта 21:18
Это же опасно, серьезно, выключили свет, в темноте столько людей кричат, вскакивают! Как так можно? Нельзя же так с людьми нельзя

2 марта 21:32
Помогите помогите мы в

2 марта 21:32
Пппеееееппппппппеееееееппппптттттиииаакааапе

2 марта 22:17
Мы ншли укрытие но надо сидеть очекь тихо

2 марта 22:19
Мама говорит съехали с шоссе 70 на повороте 331, но потом еще долго, последний город был укбма

2 марта 22:19
Кумба

2 марта 22:20
В зале все были мертвые кроме нас и нескольких еще мертвые связанные веревками

2 марта 22:22
Кто-нибудь пожалуйста сообщите в полицию Юты

2 марта 22:23
@caseinSD пжлст помогите помогите пжоси ты же видишь я не прикалываюсь

2 марта 22:24
Не могу позвонить сама, нам нельзя шуметь

2 марта 22:27
Полиция Аризоны мама говорит, это уже не Юта, а Аризона. Наш фургон – белый Эконлейн.

2 марта 22:50
Крики стихают, рычание тоже

2 марта 22:56
Людей стаскивают в кучи

2 марта 23:09
Едят они их едят

2 марта 23:11
Мимо прошел тот парень, что получил ботинком, только это уже не он. Он уже мертвый.

2 марта 23:37
Только мама и я. Мамочка тебя люблю ты такая храбрая ты лучше всех. Прости за все что я тебе говорила. Я не хотела. Теперь только мы с мамой

2 марта 23:39
Зачем

2 марта 23:41
Ходят с фонариками, ищут кто остался. Мужики в защкостюмах. Я говорю может лучше выйти. Мама говорит нет.

3 марта 00:03
Мы здесь помогите пожалуйста репост этот твит не розыгрыш это правда поверьте пджлтс поверьте поверьте мне

3 марта 00:09
Господи мимо прошел папа, и мама села и позвала его а он

3 марта 00:10
Папа маму папа маму нет

3 марта 00:13
Непапа о боже божжжжжжжжжъотдлрлэ

3 марта 00:13 шзггохЛзххзшхз

3 марта 9:17
Ну что?! Пробрал вас до печенок НАШ ТВИТТЕР-КАНАЛ?!!

3 марта 9:20
СТРАХ и ВЕСЕЛЬЕ только НАЧИНАЮТСЯ!

3 марта 9:22
«ЦИРК МЕРТВЫХ» представляет новую ВЕДУЩУЮ! СЕКСУАЛЬНАЯ И ДЕРЗКАЯ! Впервые на арене: НЕДОЕДЕННАЯ БЛЕЙК!

3 марта 9:23
Скоро, совсем скоро новая КОРОЛЕВА ТРАПЕЦИИ представит вам наших ЧУДОВИЩНЫХ И ОПАСНЫХ АРТИСТОВ…

3 марта 9:23
…БОЛТАЯСЬ НА КАНАТЕ НАД ГОЛОВАМИ КРОВОЖАДНЫХ МЕРТВЕЦОВ!

3 марта 9:25
ЦИРК, рядом с которым ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ДЖИМА РОУЗА покажутся вам безобидным МАППЕТ-ШОУ!

3 марта 9:26
Турне с остановками ВО ВСЕХ УГОЛКАХ СТРАНЫ!

3 марта 9:28
Посетите нашу страницу на фейсбуке и подпишитесь на РАССЫЛКУ, чтобы узнать, когда мы ЗАГЛЯНЕМ К ВАМ НА ОГОНЕК!

3 марта 9:30
БУДЬТЕ НА СВЯЗИ, ЧТОБЫ НИЧЕГО НЕ ПРОПУСТИТЬ!

3 марта 9:31
«ЦИРК МЕРТВЫХ»… Единственный в мире! Во многих цирках вас обещают НАПУГАТЬ ДО СМЕРТИ…

3 марта 9:31
ВЫПОЛНЯЕМ ОБЕЩАНИЕ ТОЛЬКО МЫ! (Продажа билетов в кассе перед представлением. Только наличные. Без возврата. Дети в сопровождении взрослых.)

Мамочки

1

Спускаясь вниз к завтраку, Джек слышит, как Блум негромко и взволнованно говорит с кем-то по проводному телефону. Не обращая внимания на мать, Джек накладывает себе овсянки. Натуральной, без сахара и консервантов: на ферме Маккортов всем известно, что консерванты в продуктах вызывают аутизм и гомосексуализм. Завтрак Джек уносит к себе в комнату, посмотреть там по телеку «Людей Икс». Эти мультики – сплошная либеральная пропаганда, для того и снимаются, чтобы промывать детям мозги, но отец Джека уехал в Уичито на оружейную выставку, а мать к промыванию детских мозгов относится спокойнее.
– Послушай, сынок, – говорит, появляясь из кухни, мать. – Хочешь навестить свою прапрапрабабушку?
– Бабулю?
– Знаешь, этим летом ей исполнится сто лет.
– Неправда!
– Правда-правда! Она родилась еще до того, как изобрели телевизор.
– Такого не может быть.
– До телевизора, и до автомобиля, а может, и еще до лошадей, – бодро сообщает Блум Маккорт. – У нас в семье говорят: мы все произошли от деревьев. А знаешь, как долго они живут? Сейчас растут деревья, которые были старыми, когда родился Джордж Вашингтон! Кстати, у нас в предках есть кто-то из его сподвижников. Не помню кто. Так что же, не веришь, что Бабуле уже сто лет?
– Не-а, не верю.
– Хочешь сам у нее спросить?
– А мы поедем к ней в гости?
Мать выходит в переднюю, открывает чулан под лестницей. Вытаскивает оттуда старый потрепанный чемодан. Ставит на пол у своих ног, поднимает острый, внимательный взгляд на сына.
– Я решила сделать тебе сюрприз. Мы ведь с тобой никуда еще не ездили вдвоем, только ты и я! В Кордии сядем на автобус и доедем до Джоплина, а оттуда на междугородном – прямо в Миннесоту.
– А папа?
– Твой отец в курсе. Неужели, ты думаешь, в этом доме что-то может случиться без его ведома? Давай-ка одевайся поскорее.
– А вещи собирать?
Она кивает на чемодан рядом с собой.
– Я уже собрала. Все готово. Надевай кроссовки, и пошли!
С маминой родней Джек никогда не встречался: ни с дедушкой Магнусом, ни с бабушкой, получившей от родителей имя Добродетель, ни с Бабулей, которая, как рассказывала ему мама, нянчила в детстве Эрнеста Хемингуэя. Все они пятидесятники и живут далеко отсюда, в северо-западной части Миннесоты, на берегу озера Верхнего.
Первое подозрение, что отец совсем не в курсе их планов, возникает у Джека, когда они выскальзывают из дома через заднюю дверь и идут пешком по бурому январскому полю. До того Джек был уверен, что на автобусную остановку в Кордии их подвезут. Коннор Маккорт и его жена Бет живут в одноэтажном трехкомнатном домике в конце дороги, в четверти мили от фермы. Живут бесплатно – так договорились они с отцом Джека. За жилье не платят, зато трудятся на ферме с утра до ночи, выполняют все, что от них потребуется, – от пахоты до мелкой домашней работы. Сейчас Коннор вместе с отцом Джека уехал на оружейную выставку, но его оранжевый «Роудраннер», сверкающий так, что больно глазам, как обычно, припаркован возле дома.
– А почему Бет нас не отвезет?
– У них с «Роудраннером» что-то… не знаю. Забарахлил.
– И мы даже не попрощаемся?
– Не стоит. Сегодня ведь суббота. Давай дадим старушке Бет отдохнуть. Вечно она встает ни свет ни заря, пусть хоть в выходной отоспится!
Быстрым шагом идут они к краю поля, к лесополосе. В одной руке мать тащит чемодан, другой сжимает холодные пальцы сына. Джек видит поодаль, среди деревьев, домик Коннора и Бет, и думает: а вдруг Бет сейчас выглянет в окно и заметит, как они, словно воры, бегут через поле с чемоданом?
Продравшись сквозь несколько ярдов жесткого, схваченного морозом кустарника, выходят на обочину шоссе. Мать ведет сына вдоль дороги на восток: под ногами у них хрустит гравий. С каждым шагом все дальше остается приземистая красная ферма отца – и мать вздыхает свободнее.
Разгорается утро. Под бесцветным, металлическим зимним небом мать и сын идут по обочине около получаса. По дороге мать рассказывает разные истории о своих родственниках, с которыми Джек познакомится на севере: все они ненормальные, а многие, похоже, опасные психи, но в мамином изложении их чудачества выглядят красочными и забавными. Одна ее кузина влюбилась в счетчик на парковке и попала в тюрьму за то, что пыталась его отломать и унести домой. Двоюродный дед придушил соседского пуделя, приняв его за русского шпиона. А прапрапрадед Джека любил выходить на Пасхальное шествие совершенно голым, в одной лишь набедренной повязке, в терновом венце и со стофунтовым деревянным крестом на плечах. В конце концов городские власти ему это запретили, сказав, что кровь на лице пугает детей. Джек и смеется, и не верит, и недоумевает. Похоже, у мамы не семья, а какой-то старинный цирк уродцев!
Отцовский «Форд»-пикап, по пятам за которым следует «Роудраннер» Коннора, он замечает раньше матери.
– Смотри, – говорит он, указывая на пикап, еще в полумиле от них. – Это папа! А я думал, он уехал на выставку!
Мать оглядывается через плечо на приближающиеся автомобили. Машинально, по инерции проходит еще несколько шагов, затем останавливается и ставит на землю чемодан.
Грузовичок прижимается к краю дороги, тормозит на обочине, вздымая тучу белой пыли. За рулем – отец Джека, смотрит на них непроницаемым взглядом из-за зеркальных очков. Рядом с ним Коннор. Сразу за пикапом останавливается «Роудраннер», из него появляется Бет. Стоит, придерживая дверь, и вид у нее испуганный.
– Джек, милый, садись в машину! – зовет Бет. – Я отвезу тебя домой. Тут сейчас будет взрослый разговор.
Блум крепче сжимает руку Джека. Он поднимает взгляд на мать, потом уголком глаза замечает какое-то движение сбоку и оборачивается. К ним подъезжает, на этот раз со стороны города, еще один автомобиль – полицейский. Мигалка и сирены выключены. Останавливается, не доезжая до них, футах в пятидесяти и на другой стороне дороги.
Лишь тогда Хэнк Маккорт, отец Джека, сепаратист, выходит из своего большого бежевого «Форда»-пикапа. Коннор вылезает с другой стороны – неуклюже, стараясь не опираться на механическую ногу. Коннор, двоюродный брат Джека, на его взгляд, счастливейший из людей: у него высокотехнологичный электронный протез ноги, оранжевый «Роудраннер», да еще и Бет! Джек, не колеблясь, убил бы себя сотню раз, чтобы хоть что-нибудь из этого заполучить.
Отец Джека неторопливо, вразвалочку идет к ним. Руки держит перед собой ладонями вперед, словно призывая успокоиться. Он вооружен – на правом бедре «глок» в черной кожаной кобуре, – однако в этом ничего особенного нет. Без оружия отец ходит только в душ.
– Садись в «Роудраннер», Джек, – приказывает Хэнк. – Бет отвезет тебя домой.
Джек смотрит на мать. Та кивает и отпускает его руку. Сама подхватывает чемодан и хочет идти следом, Хэнк встает между ними. Берется за чемодан – заботливый муж, не позволяющий жене таскать тяжести, – но другой рукой в то же время упирается ей в грудь, не давая идти дальше.
– Нет. Без тебя. Ты иди, куда шла.
– Хэнк, ты не можешь просто забрать у меня сына!
– А ты у меня?
– Что здесь происходит? – окликает их сзади полицейский. – Хэнк, объясни, в чем дело?
Из полицейской машины выходят двое копов. Того, что говорит сейчас, Джек знает: этот массивный седовласый полицейский с распухшим носом, расцвеченным извитыми пурпурными венами, – старый приятель отца. Другой – совсем молодой, худощавый, держится на несколько шагов позади, положив руки на оружейный ремень. Изо рта у него торчит какая-то белая палочка, должно быть, от леденца.
– Моя жена решила сбежать вместе с мальчишкой. Увезти его бог знает куда без моего ведома.
– Он мой сын! – говорит Блум.
– Но ведь и сын Хэнка тоже, – отвечает седой коп. Сполдинг, вот как его зовут. Руди Сполдинг. – Миссис Маккорт, вы хотите уйти от мужа?
– Мы вдвоем от него уходим, – отвечает Блум, смерив Хэнка гневным взглядом. Оба по-прежнему держатся за чемодан.
Скользнув по ней взглядом, Хэнк обращается к Сполдингу:
– Руди, она опасна для моего сына. Быть может, опасна и для себя самой, но тут уж я бессилен. Я просто хочу, чтобы мой парнишка был дома, со мной и с Бет, своей преподавательницей. Она занимается его домашним обучением.
– Мы  занимаемся! – поправляет Блум и дергает за ручку чемодана. – Отпусти же наконец!
Хэнк вдруг отпускает чемодан, и тот распахивается. На пыльную землю вылетает сложенная одежда, а вместе с ней, звякнув об асфальт – бутылка джина. Блум изумленно отшатывается.
– Это не мое! – восклицает она. – Я больше не пью! Я не…
Поднимает руку и замирает, глядя на Хэнка, и на скулах у нее расцветают красные пятна.
– Это тоже не твое, – говорит Хэнк. Нагнувшись и пошарив среди шмоток, достает зажим для денег, туго перехватывающий пухлую стопку двадцаток. Поворачивается к Руди Сполдингу. – Я ехал в Уичито, когда вдруг заметил, что денег при мне нет. Поэтому и повернул обратно.
– Он врет, – возражает Блум. – Я не брала его денег! Он сам мне все это подложил – и деньги, и бутылку!
– А как насчет пилюль? – спрашивает Сполдинг. Наклоняется и поднимает оранжевый пластмассовый флакончик. – Это вам тоже Хэнк подложил?
– У меня есть рецепт, – отвечает Блум. Хочет забрать флакончик, но Сполдинг поворачивается к ней боком и не дает. – Мне нужны эти таблетки!
– Зачем? – интересуется Сполдинг, изучая ярлычок на флаконе.
– У меня бывают… дурные мысли.
– Вот именно! Например, мысль сбежать вместе с моим сыном! – вставляет Хэнк.
– Эти таблетки мне помогают. Джеку тоже нужна помощь. Еще не поздно. Он еще может жить нормальной жизнью, без всего этого… и без того дерьма, которым пичкаешь его ты, Хэнк!
– Все, что предлагает официальная медицина, – отупляющие пилюли, от которых человек становится тихим, послушным и всем довольным. Идеальным бараном в стаде. Нет уж, спасибо!
– Вот что я вам скажу, миссис Маккорт, – говорит Руди Сполдинг, крепко взяв Блум за плечо. – Поедемте-ка со мной в город, и там вы расскажете мне обо всех своих горестях. Идет? Я хорошо умею слушать.
– Иди на хер, Руди Сполдинг! – выплевывает Блум. – Это он подсунул мне деньги и спиртное, а ты его покрываешь, потому что вы с ним не разлей вода! Ты готов ему отсасывать и задницу подставлять, чтобы он дал тебе смазать свой револьвер!
– Так, ну все, – заявляет Сполдинг. – Кончилось мое терпение! – И вдруг резким движением разворачивает Блум вокруг своей оси, так что она едва не валится с ног, и толкает к патрульному автомобилю. – Пошли-ка прогуляемся!
Блум бросает через плечо последний яростный взгляд. Хэнк так же гневно смотрит на нее из-за зеркальных очков.
– Я найму адвоката, – произносит она. – Встретимся в суде, слышишь, ты, фашист сраный!
– Да на здоровье! Посмотрим, кого суд сочтет более достойным опекуном для ребенка. Неуравновешенную алкоголичку с психиатрическим диагнозом и списком приводов в полицию длиннее моей руки? Или морпеха в отставке, имеющего награды, давшего кров и работу ветерану-инвалиду? Вот и узнаем. Кстати, Руди, джин отличный. Если хочешь, он весь твой.
Руди Сполдинг, вывернув Блум руку за спину, тащит ее к машине; она вырывается и плюется. Молодой коп поднимает бутылку джина, разглядывает ее, поворачивая так и этак на ярком солнце, внимательно читает ярлычок.
– Маму арестуют? – спрашивает Джек.
Хэнк кладет руку сыну на плечо.
– Может быть. Но ты за нее не переживай. Ей не впервой.

2

Джек сидит, свесив ноги, на краю глубокой ямы, а со дна с жалкой, виноватой улыбкой смотрит на него мать. Она по шею закопана в землю: видно только грязное лицо. В волосах ползают черви – целый клубок жирных, блестящих, извивающихся червей. Дно ямы освещает странный свет, голубоватый и мигающий.
С грохотом, словно от ружейного выстрела, хлопает задняя дверь, и Джек просыпается на верхней ступеньке лестницы. Опять бродил во сне. Такое с ним бывает. Несколько раз мама находила его в два часа ночи на дворе: сидел там и ел землю. А один раз выбежал на дорогу голый, с садовым совком, и отбивался им от воображаемых врагов. В эти три недели, без матери, он ходит во сне чаще обычного.
Он проснулся, но голубой мигающий свет все еще здесь, и поначалу Джек не понимает, что это. Внизу лестницы появляется Бет, смотрит на него красными, опухшими от слез глазами. Бежит наверх, прыгая через три ступеньки, хватает Джека за руку и поднимает на ноги.
– Пошли, милый, – говорит дрожащим голосом. – Пошли в постель.
Он залезает под одеяло, а она садится рядом на краю кровати. Гладит его по голове бездумно, как котенка. От рук у нее пахнет чем-то сладковато-острым, похожим на герань.
Сквозь жалюзи сочится и растекается по беленому потолку мигающий свет: голубой – красный – голубой – красный. Снаружи доносятся басовитые мужские голоса и треск помех, как когда полицейские переговариваются по рации.
Не в первый раз слуги закона приходят к ним в дом. Два года назад Маккорты пережили облаву ATF. Тогда федералы перевернули все вверх дном, но оружия так и не нашли. Все стволы надежно укрыты в гараже, в схроне шести футов глубиной, прямо под трактором «Джон Дир».
Дверь в спальню открывается. На пороге стоит Хэнк.
– Джек! Это твоя мать.
– А-а. Она за мной приехала?
Джек надеется, что нет. Под одеялом так уютно, он пригрелся, Бет гладит его по голове – и совсем не хочется вставать.
– Нет.
Пройдя через комнату, Хэнк Маккорт садится рядом с Бет. Та берет его за руку, смотрит на него снизу вверх мокрыми несчастными глазами. В круглых стеклах очков Хэнка отражается свет полицейских мигалок: красный – голубой – красный – голубой.
– Твоя мать возвращается домой, – говорит Хэнк.
Бет зажмуривается, лицо ее искажает какое-то сильное, непонятное Джеку чувство.
– Правда? Ты на нее больше не сердишься? – спрашивает Джек.
– Нет. Больше не сержусь.
– Это полиция привезла ее домой?
– Нет. Пока нет. Джек, ты ведь знаешь, почему твоя мать хотела уйти?
– Потому что ты не давал ей пить.
Этот ответ он за три недели выучил как мантру. Слышал его от всех: от отца, Коннора, Бет. Два года мать оставалась трезвой, но в конце концов ее самообладание дало трещину. Прорвалось, словно мокрый бумажный пакет, и бутылка стала ей дороже сына.
– Верно, – отвечает Хэнк. – Хотела отправиться куда-нибудь, где никто не будет мешать ей пить и глотать свои пилюли для психов. И это оказалось для нее важнее тебя. Больно об этом думать, но так и есть: выпивка и пилюли стали для нее дороже нас всех. Она даже квартиру сняла возле винного магазина – должно быть, чтобы далеко не ходить. Сегодня днем купила бутылку джина и взяла ее с собой в ванную. Пила, лежа в ванне, потом начала вставать, потеряла равновесие и разбила себе голову.
– А-а.
– И умерла.
– А-а.
– Ты знаешь, она была нездорова. Всегда. Уже тогда, когда мы с ней познакомились. Я рассчитывал, что с нами ей станет лучше, но… ничего не смог сделать. У нее это семейное. У твоей матери бывали очень странные идеи, она старалась утопить их в выпивке – и в результате утонула сама.
Он ждет ответа, но Джек не знает, что сказать. Наконец отец добавляет:
– Если хочешь поплакать, валяй. Из-за такого реветь не стыдно.
Джек пытается найти в себе какие-нибудь чувства и не ощущает ничего, даже отдаленно напоминающего горе. Может быть, позже. Когда как-то уложит это в голове.
– Нет, сэр, – отвечает он.
Несколько секунд отец внимательно смотрит на него из-за ярко мигающих стекол очков. Затем кивает – быть может, одобрительно, – легко сжимает колено Джека и встает. Они не обнимаются, и удивляться этому не стоит. Ведь Джек уже не маленький. Ему тринадцать. В Гражданскую войну тринадцатилетние вовсю сражались против захватчиков-янки. И сейчас в Сирии воюют с автоматами тринадцатилетние солдаты. Тринадцать лет – возраст, в котором можно и убивать, и умирать, если потребуется.
Хэнк выходит из спальни. Бет остается. Джек не плачет – а она прижимает его к себе и разражается приглушенными рыданиями.
Выплакав все слезы, она целует Джека в висок. Он берет ее за руку, целует белую ладонь и ощущает сладковато-острый вкус мыла с запахом герани. Бет уходит, а вкус и запах остаются, нежные и сладкие, словно крошки пирога на губах.

3

Мать Джека хоронят ветреным днем в начале марта на земле Маккортов, за фруктовым садом. Джек не уверен, что это законно. Но отец говорит: «А кто мне помешает?» Видимо, правильный ответ: никто.
Гроба у Блум нет, не было и бальзамирования. Хэнк говорит, что бальзамировать покойников – пустая трата времени.
– Какой смысл травить того, кто уже мертв? Бог свидетель, она и при жизни достаточно пичкала себя ядом!
Ее завернули в выцветшую белую простыню с парой неотстиранных пятен, словно от пролитого кофе. Чтобы простыня плотно прилегала к телу, отец Джека обмотал ей горло и лодыжки серебристым скотчем. А сейчас вместе с несколькими друзьями, тоже сепаратистами, копает могилу.
Со всего штата съехались соратники поддержать Хэнка в его потере. Куда ни посмотри – всюду огромные шляпы, ковбойские усы, пустые взгляды. Некоторые стоят у края могилы с винтовками через плечо, словно готовясь дать армейский погребальный салют. Один, плотный, обгоревший на солнце, с бритой головой и выпученными глазами, носит краги и патронташи крест-накрест, словно заехал сюда по дороге на воскресное шоу в Аламо.
Глубокая яма вырыта, Коннор и еще пара человек опускают туда тело. Хэнк принимает его, стоя на дне. Присаживается рядом с женой, кладет ее голову в белом саване себе на колени, ласково гладит. Кажется, что-то шепчет. Один раз поднимает голову и встречается взглядом с Джеком. Глаза отца за стеклами круглых, как у Джона Леннона, очков ярко блестят и набухли слезами – но он не плачет.
Джека мучает страшная мысль: что, если у мамы глаза тоже открыты, и сейчас она смотрит на них сквозь тонкий хлопок простыни? Рот у нее открыт – это он видит ясно. Видит, как натянутая простыня проседает, обрисовывая приоткрытые губы. И с ужасом ждет, что мама издаст стон – или крик.
Бет обнимает Джека за плечи и привлекает к себе, словно для того, чтобы успокоить, хотя плачет здесь только она. Он утыкается головой в ее высокую мягкую грудь.
Коннор протягивает руку, однако отец Джека качает головой и выбирается из ямы сам. Отряхивает ладони, подходит к Джеку, кладет ему руку на плечо.
– Хочешь засыпать маму землей?
– С чего бы мне такого хотеть?
Хэнк дергает головой и смотрит на Джека так, словно подозревает, что тот издевается над ним. Потом, видимо, решает, что сын действительно не понял, и лицо его смягчается.
– Чтобы почтить ее память, – объясняет он.
– А-а, – говорит Джек.
Набирает пригоршню земли и тут же просыпает сквозь пальцы. Почтить память мамы, бросая грязь ей в лицо… нет, пожалуй, не стоит.
– Все нормально, – произносит Хэнк. – Может, придешь сюда как-нибудь, принесешь ей цветочки или что-нибудь такое.
Первый ком земли в могилу бросает Бет – решительно, даже как будто со злобой. «Чвак!» – ударяется влажный ком о туго натянутую простыню, словно ребенок бьет ладошкой по детскому барабану. За Бет подходят другие. Мужик с патронташами берется за лопату и начинает закапывать могилу. Несколько человек палят из своих шестизарядных, кто-то пускает по рукам бутылку бурбона…
Не проходит и получаса, как мать Джека засыпана землей.

4

Через пять недель после того, как маму, будто семя, посадили в землю и оставили расти, Джек вместе с Коннором и Бет едет в город. Для такого случая отец одолжил им свой «Форд». Коннору надо что-то купить в сельскохозяйственном магазине в Кордии, а Бет попросила Джека поехать с ними, чтобы он за ней последил. Сказала, заботится о своих зубах, а там в торговом зале стоит автомат с конфетами, перед которым она никак не может устоять. Когда дело доходит до ирисок, Бет просто теряет разум. Но если с ними поедет Джек, большая часть ирисок достанется ему, и зубы у Бет останутся белыми, ровными и яркими, так что Коннору по-прежнему будет приятно ее целовать!
– Хм-м-м-м… может быть! – тянет Коннор, косясь на нее так, словно Бет задала ему какую-то трудную задачу.
Она смеется и целует мужа, а затем довольно сильно кусает за нижнюю губу. Коннор по дороге к машине чувствительно шлепает ее по пухлому заду. Джеку невыносимо смотреть на эти супружеские нежности; мелькает даже мысль, что лучше было бы Коннору остаться в Афганистане – ужасная мысль, за которую он готов сквозь землю провалиться со стыда. Говорят, первая влюбленность сладка; но для Джека она – как червяк в гнилом яблоке.
Посередине между фермой и городом Бет, посмотрев в сторону, вдруг подскакивает на сиденье и вопит: «Стой!» – таким жутким голосом, словно на обочине лежит по меньшей мере изуродованный труп.
Коннор мгновенно выворачивает руль: старый солдат, он привык водить под огнем. Пикап вздымает в воздух молочное облако пыли и останавливается на краю шоссе так резко, что все трое лязгают зубами.
Бет поворачивает голову, чтобы взглянуть в заднее стекло, где виднеется столик придорожной торговки.
– Там написано – у нее есть перепелиные яйца!
Коннор выпучивает на нее глаза.
– Неужели тебе не надоело есть яйца из-под куриной задницы? – спрашивает Бет. – Не хочешь попробовать что-нибудь новенькое?
– Уже, – отвечает Коннор. – Только что от руля чуть кусок не откусил!
Бет и Джек рука об руку идут к торговке, и утренний свет играет на их лицах.
Деревянный стол на козлах накрыт клетчатой бело-зеленой скатертью. У стола составлены рядами плетеные корзины с редисом и кочанами кудрявой капусты. С другой стороны на складном стульчике сидит старуха – кажется, дремлет, уронив голову на грудь. То, что она старуха, Джек понимает по рукам: на ней платье без рукавов, и плечи дряблые, все в морщинах, сквозь кожу просвечивают бледные вены. Лица не разглядеть: на старухе зеленая соломенная шляпка с широкими полями, и сейчас, когда голова опущена, поля шляпы полностью скрывают лицо. Рядом картонка, на которой выведено от руки крупными буквами:

ПЕРЕПЕЛИНЫЕ ЯЙЦА! ОБЪЕДЕНИЕ!
МЕД ИЗ ЦВЕТОВ ТАБАКА!
ЯБЛОЧНОЕ ПОВИДЛО!
ПИРОЖКИ, ПОМИДОРЫ
СЕМЕНА ДЛЯ ПОСАДОК

Бет заглядывает в обувную коробку, набитую соломой, и издает восхищенное: «О-о-о!» – там действительно лежат маленькие пестрые яички.
– Никогда не пробовала перепелиных яиц! – говорит она.
– Милочка моя, это легко исправить! – подняв голову, объявляет старуха.
Солнце, сочась сквозь поля ее шляпки, окрашивает лицо каким-то потусторонним зеленым светом. Улыбается старуха так широко, словно ее отравил Джокер. Гладко зачесанные назад седые волосы, высокий лоб и орлиный нос придают ей странное сходство с Джорджем Вашингтоном… и стоит Джеку об этом подумать, как старуха ему подмигивает, точно он произнес это вслух, и она хочет показать, что ничуть не задета таким сравнением.
– Слышала о вас, как же, – заявляет она. – Вы из тех, кто не платит налоги и хочет основать отдельное государство. Надеюсь, за перепелиные яйца вы своей валютой платить не станете – я принимаю только доллары! – И смеется сухим дробным смешком, от которого у Джека мороз по спине.
– С радостью заплатим долларами, – отвечает Бет; улыбка ее становится натянутой. – Почему бы и нет? После тридцать третьего года, когда мы потеряли золотой стандарт, доллары не стоят даже бумаги, на которой напечатаны. Лучше бы вам принимать плату сигаретами – они хоть что-то будут стоить, когда эта страна рухнет в пропасть.
– А вы, значит, готовы расплатиться куревом? – интересуется старуха. – Отличная мысль: после того как продам вам яйца, мне не придется ехать за сигаретами в город.
– А вы откуда? Мы почти всех здесь знаем.
– Из Фэ-Бэ-Эр, разумеется! – не задумываясь, выдает старуха. – Я у них самый старый и надежный агент под прикрытием! Вот и сейчас пишу вас на скрытый диктофон. – И снова дробно, рассыпчато смеется. – Я самый старый агент Фэ-Бэ-Эр в истории! Значок получила лично от Дж. Эдгара Гувера, вместе с платьем. Как видите, вкусы в одежде у нас были схожие!
Бет спрашивает, сколько стоит дюжина перепелиных яиц, и старуха отвечает: четыре восемьдесят. «А каков на вкус табачный мед?» – интересуется Бет. Старуха говорит: такой же, как и любой другой мед.
– Тогда что в нем особенного?
– Если съешь слишком много, заработаешь рак! – отвечает старая карга; ей, видно, кажется, что это очень смешно.
Бет открывает свою пеньковую сумку и достает оттуда помятую десятку.
– Сдача будет?
– А это еще зачем? Вы же сами говорите: деньги США – воображаемая ценность! Лучше дам вам четвертак, а вы вообразите, что это доллар!
– Боюсь, у меня туго с воображением, – парирует Бет.
– А вот это зря, очень зря! Для настоящего выживальщика – такого, которому выжить важнее всего, – воображение дороже и патронов, и консервов. Недостаток воображения слишком часто ведет к несчастьям, и таким, каких вполне можно было бы избежать.
– За эту премудрость мне придется доплатить? – пожимает плечами Бет. – Или советы вы раздаете бесплатно?
Старуха достает из-под стола металлическую коробку для мелочи, отсчитывает сдачу и все с той же широкой голодной улыбкой протягивает Бет.
– Интересный разговор даже вкуснее перепелиных яиц, а я, знаете ли, чересчур долго сижу здесь одна и нагуляла аппетит. Надеюсь, я не слишком вас утомила?
Пока дамы обмениваются колкостями, Джек у стола разглядывает товар. С восхищением смотрит на несколько коробочек, в которые упакована земляника – алые ягодки размером с пуговицу, и еще на одну, с маслянистыми зелеными перчиками. Потом переходит к деревянной шкатулке, в которой, в бумажных конвертиках, хранятся семена. Первый же конверт его удивляет: на нем написано «Кукурузная сладость» – и нарисован кукурузный початок с желтыми и оранжевыми зернами.
– «Кукурузная сладость» – это же конфеты! Их нельзя ни сажать, ни выращивать! – бормочет Джек про себя.
Старуха слышит и отвечает:
– О, вот тут ты ошибаешься, милый! Сажать и выращивать можно все, абсолютно все. Идеи. Отношения. Людей. Когда преступников сажают в тюрьму – интересно, что надеются из них вырастить? А иногда убийца подкидывает что-то на место преступления, чтобы навести полицию на ложный след, – и знаешь, как полицейские называют такие фальшивые улики? «Подсадные»!
У Джека вдруг подпрыгивает сердце, он вскидывает на старуху изумленный взгляд; но если в своей последней фразе она и имела в виду что-то особенное, по широкой безумной улыбке и блестящим глазам этого не поймешь. Джек возвращается к конвертам с семенами. Следующий называется «Ракеты», и на рисунке – торчащий из земли снаряд.
– Ракеты тоже нельзя сажать.
– Думаешь? А вот наше правительство все сажает их и сажает, под землей по всей стране – и если все они однажды вырастут, хватит, чтобы уничтожить десять таких планет, как наша!
Следующий конверт помечен «Мамочки». На рисунке – золотистый, как солнышко, цветок, и на нем улыбающееся лицо. Цветок одет в платье и держит за руку малыша.
– Двадцать пять центов, – сообщает старуха. – Купи и вырасти себе мамочку. Много мамочек, если захочешь. Столько, сколько тебе нужно.
– Все, пошли! – велит Бет. К груди – к своей прекрасной груди – она прижимает купленные яйца в коричневом бумажном пакете.
Старуха достает из шкатулки конверт с «мамочками» и протягивает Джеку.
– Лучшие мамочки на свете, таких ты никогда не видел! Красивые и живучие: никакой мороз их не побьет. Все, что им нужно, – немного влаги, немного солнца, немного любви. И они полюбят тебя в ответ, Джек.
Джек вздрагивает, изумленный, даже испуганный. Откуда она знает?.. Да нет, ерунда! Неоткуда ей узнать, как его зовут. Просто назвала наугад самое распространенное имя. Джеком, Бадом или Маком можно назвать любого мальчишку!
Из кармана мешковатой куртки он выуживает четвертак. Старуха хватает монету, как птица хватает семечко, замеченное в грязи. Смотрит жадно, затем поворачивает, показывает Джеку выгравированное изображение Джорджа Вашингтона.
– Правда, похож? – сипло интересуется она. – Мы с ним как две капли воды!
– Джек! – кричит Бет. Она уже у грузовика, уже поставила ногу на подножку. – Поехали!
Джек хватает конверт с «мамочками» и бежит к грузовику.
– За все хорошее надо платить, – бросает ему в спину старая карга. – И за все дурное… м-да, за все дурное особенно! Сколько цветам ни цвести, а однажды наступит время жатвы. И как вода течет сверху вниз, так и всякий злак ложится под серп… Ха-ха-ха! – И аплодирует сама себе, восхищенная собственным красноречием.
– Чокнутая какая-то, – бормочет Бет, когда грузовик трогается в путь. – Радоваться надо, что никого из нас не покусала! – Тут она замечает конвертик из плотной коричневой бумаги в руках Джека. – Что это у тебя? Хризантемы?
– Папа сказал, можно посадить цветы на могилу Блум, – объясняет Джек. Как и все вокруг, он приучился называть мать по имени.
– А-а! – тянет Бет. – Какой ты молодец! А мне можно будет помочь?
Он кивает – и чувствует благодарность, когда Бет обнимает его за плечи. Так, обнявшись, они доезжают до сельскохозяйственного магазина. Там Джек выходит и помогает Коннору погрузить в кузов сорокафунтовые мешки селитры. Все загрузив, Коннор захлопывает дверцы, запирает железный засов, а Бет и Джек идут в торговый зал и покупают в автомате ириски за четвертак.
– М-м! – произносит Бет. – Кисленькие, обожаю! Радиоактивный вкус. Как будто вот-вот начнут светиться. Глупости я говорю, да?
– Не-а, – отвечает Джек.
Он набил рот радиоактивными ирисками; и от этой дозы сахара – или, быть может, от того, что Бет улыбается ему, показывая аккуратные белые зубки, – сердце бешено бьется, и легко вообразить, что вся кровь превратилась в сладкий яд.

5

Теплица с закругленной крышей напоминает самолетный ангар, с той лишь разницей, что стены у нее из прочного полупрозрачного пластика. Мир за стенами кажется размытым: акварельный рисунок поля и неба, сделанный детской рукой. Бет подводит Джека к сколоченному из фанеры столу и берет несколько дешевых пластмассовых цветочных горшков.
– Жаль, что мы этим не занялись пару недель назад, – говорит Бет. – Правда, вчера утром были заморозки, но мне кажется, это последние. Матушка-зима нас покидает. Весна уже началась, а хризантемам нужен хороший весенний разбег. Так что сперва подрастим их в горшках, а недели через три пересадим в землю.
Бет знает, о чем говорит: в Университете Айовы она получила диплом младшего специалиста по агрономии. И уже много лет учит Джека биологии и прочим естественным наукам. Английским языком, историей и другими гуманитарными предметами занималась с ним Блум. Сейчас предполагается, что эта обязанность перешла к отцу: но отец с сыном встречаются не чаще пары раз в неделю – Хэнк слишком занят на ферме и слишком часто ездит в гости к соратникам по Патриотическому движению. Надо сказать, список книг для чтения, составленный Блум, Джеку нравился больше. Там были «Гарри Поттер» и книжки про Нарнию. А с отцом приходится продираться через толстый том под названием «Се конь блед» – на взгляд Джека, вообще не книгу, а какой-то бессвязный набор лозунгов, признаний и обличений.
Даже Коннор дает уроки Джеку. Учит водить «Форд» по трассе с препятствиями, вслепую собирать и разбирать винтовку, изготавливать бомбы из подручных материалов. Уроки Коннора самые интересные – жаль только, что редкие. Кузен Джека часто уезжает, говорит «на разведку». – «Что ты разведываешь?» – спросил однажды Джек. А Коннор дал ему подзатыльник и ответил: «Чего не знаешь, того и не скажешь. Даже на допросе с пристрастием!» – и ущипнул его за сосок так, что Джек взвизгнул от боли.
Бет подтаскивает к столу белый пластмассовый бак с почвой, и Джек торопится ей помочь. Вместе они наполняют горшки землей, влажной и черной, словно крошки шоколадного пирога. Джек открывает конвертик из плотной бумаги и сует туда палец, чтобы достать семена.
– Ой! – вскрикивает он и отдергивает палец.
На миг показалось, что его укусила мышь или еще какой-то мелкий зверек. И действительно, по краям ногтя собирается ярко-алая кровь.
Джек высыпает семена на ладонь – и кто знает, может, они и вправду его укусили! Продолговатые, острые, запачканные кровью, они напоминают зубы хищника, разорвавшего добычу.
– Джек, что ты делаешь? – говорит Бет. – Их положено поливать, а не кровью мазать!
– Дерево свободы должно время от времени орошаться кровью патриотов, – торжественно и мрачно декламирует Джек, – и оба покатываются со смеху, хотя Бет, смеясь, стыдливо оглядывается на дверь.
Любимое изречение Хэнка Маккорта. Поэтому над ним так весело смеяться – и поэтому, смеясь, чувствуешь себя немножко предателем.

6

Бет говорит, хризантемы будут готовы к пересадке не раньше начала мая; однако через две недели после того, как их посадили в горшки, Джек заходит в теплицу на них посмотреть – а потом бросается со всех ног искать Бет. Рассвет едва окрасил небо розовым, но сегодня редкий день, когда Бет не поднялась до восхода. Будь она на ногах, непременно бы его услышала, даже из своего домика в конце дороги. Джек пробегает дом насквозь и выскакивает в сад. Огромный дуб здесь, кажется, гнется под тяжестью листьев; но когда Джек громко зовет Бет, все эти листья – сотня воробьев – расправляют крылья и взмывают ввысь, растворяются в розовом предутреннем небе.
– Эй, где пожар? – голос Бет слышится за спиной, и Джек оборачивается.
Она все-таки встала! И уже в доме – смотрит на него сонными глазами, приоткрыв сетчатую дверь.
На кратчайшую долю секунды он задается вопросом: что́ Бет здесь делает? В такое время скорее можно ожидать, что она будет расхаживать в ночной рубашке по своему коттеджу, умываться, причесываться и помогать Коннору с ногой. Впрочем, нередко случается, что с утра Бет приходит на ферму и готовит завтрак на четверых. Может, сегодня просто решила встать пораньше – например, чтобы испечь печенье?
Джек подбегает к дому, хватает ее за руку и тащит за собой в теплицу. Он бросил на нее лишь один взгляд – на второй не осмелился. Волосы у Бет встрепаны со сна, и в пушистом свитере и вытертых до белизны джинсах она так хороша, что у него перехватывает дух. Он старается смотреть только на ее ноги – на босые, как и у него, маленькие, белые, чистые, изящные ступни.
Увидев растения в горшках, Бет хмурится. Хризантемы уже выпустили длинные зеленые листья, широкие, как ладони.
– Хм-м! Сдается мне, парень, старая карга тебя надула.
– Это не хризантемы?
– Похожи, но слишком быстро растут. Не могли они так вымахать за десять дней. Не знаю уж, хризантемы это или салат, но подозрения у меня самые мрачные. Боюсь, вместо цветов тебе подсунули черт знает что. Итак, продолжим великий садоводческий эксперимент или отправим их в компост?
Джек прищуривается одним глазом, совсем как Коннор, когда готовится отпустить шутку:
– Если это салат, то засалатим его в землю по самую маковку!
Бет ненадолго задумывается, а затем, когда до нее доходит, смеется и легонько стукает его костяшками пальцев по плечу:
– Точно! Если это цветы, пусть цветут, а если салат, пусть его салатствует!
– М-м, – говорит Джек. – Так босиком и пойдешь? Земля-то холодная. Ты и на ферму пришла босиком?
– Ну да, – кивает Бет. – И холода не заметила – так спешила приготовить завтрак одному тощему мальчишке! Кстати, об этом: давай-ка сначала поедим. А то, знаешь, не только цветы у нас быстро растут!
Он так счастлив, так переполнен восторгом, что не позволяет себе задуматься, почему на ногах у Бет – если она пришла босиком из своего домика в конце дороги – нет ни грязи, ни травы. Эта мысль на вкус как прокисшее молоко. Что с ней делать? Выплюнуть и забыть.

7

Ладонями они разравнивают землю вокруг растений, а потом просто сидят рядышком перед надгробием Блум. В воздухе стоит минеральный запах свежевскопанной глины. На надгробии из розового мрамора фотография – какой-то современной алхимией мать впечатана прямо в камень: девятнадцатилетняя Блум в день свадьбы, с опущенными глазами, кроткой улыбкой и с цветами в волосах.
Ветер колышет листья хризантем (или не хризантем?), сгрудившихся зелеными зарослями под надгробием в половину человеческого роста.
Джек так горд трудами рук своих и так доволен, что слезы, катящиеся по вздернутому носику Бет, застают его врасплох. Мгновение поколебавшись, он обнимает ее – не только из желания утешить.
Бет вытирает мокрые щеки руками, трогательно, совсем по-детски, шмыгает носом.
– Как бы я хотела ее вернуть! Она ведь не только тебя любила. Она любила и меня, и гораздо сильнее, чем я заслуживала. Если бы я любила ее так же, как она меня, – сейчас она была бы жива!
– Нет, – говорит Джек. – Это неправда.
– Правда. Я предчувствовала, что с ней будет, если она уедет. Надо было в ногах валяться у твоего отца, чем угодно заклинать, чтобы он вернул ее домой. Я же знала, что одна она не выживет. Что не справится, что вся эта дрянь в голове возьмет над ней верх. Знала – и все равно ее отпустила. Что я за человек после этого?
Джек обнимает ее обеими руками, крепко-крепко.
– Не плачь, Бет! Ты же не виновата, что она поскользнулась в ванне!
Бет издает странный звук – что-то среднее между всхлипом и карканьем – и обнимает его в ответ. Он чувствует, как содрогается ее крепкое, ладное тело.
– И потом, – добавляет Джек, – ты помогла мне с цветами. Посадила их вместе со мной и этим показала ей, как много она для тебя значила. Цветы – лучший способ сказать «прощай».

8

Очнувшись от беспокойного, жаркого сна, Джек понимает, что заболел. Что-то страшно давит в груди. Он садится на краю кровати, во тьме прислушивается к себе. Осторожно пробует кашлянуть – в груди что-то сипло клокочет.
«Меня надо полить», – думает он. И тут же хмурится. Откуда такая мысль? Попить, а не «полить» – вот что ему нужно!
Он идет босиком по дощатому полу. На пороге комнаты останавливается, стучит себе кулаком в грудь и снова кашляет, прочищая горло. Изо рта вылетают на ладонь какие-то коричневые частички. Кровь? В полумраке Джек так и эдак поворачивает руку и наконец решает, что это земля.
Пошатываясь, он бредет вниз по лестнице. Давление в груди нарастает, предвещая новый взрыв кашля. Снизу доносятся голоса, – но очень отдаленно и глухо, словно уши забиты землей.
На нижней ступеньке Джек сгибается пополам и хватается за колени – его настигает сильнейший приступ кашля. Он кашляет и кашляет… и вдруг чувствует, что что-то застряло у него в горле. Пытается вдохнуть – и не может. Он задыхается! Что-то жесткое, волокнистое засело в глотке и перекрывает путь воздуху. Джек распахивает рот, сует туда два пальца, чтобы стошнило, и чувствует, что из горла у него торчит что-то вроде проволоки. Хватает эту «проволоку» двумя пальцами и тянет. Хрипя, давясь, истекая слюной, вытаскивает из себя… судя по всему, корень: жесткий, коричневый, весь в земле, поросший мелкими волосками. Он тянет и тянет, корень выходит и выходит, и все никак не кончается, и наконец изо рта выныривает зеленый стебель с парой набухших зеленоватых почек, и на стебле – ниточка слюны.
С ужасом и омерзением Джек отбрасывает его, поворачивается и мчится на кухню. Он в панике, хочет позвать на помощь, еще сильнее хочет прополоскать рот и смыть вкус земли – и, как часто случается во сне, бежит по комнатам, которых нет. Пробегает через комнату, где сняты полы: под ними видна голая земля, и кто-то уже выкопал в ней могилы. Пробегает через комнату, где Бет нежится в чугунной ванне, вытягивает и неторопливо намыливает розовую ногу. Вместо бруска мыла в руке у нее цветок. «Герань! – думает Джек; эта мысль поражает его с какой-то сверхъестественной силой. – Герань!» Бет спрашивает, не хочет ли он помыться с ней вместе, но он бежит дальше. Влетает в распахнутую кухонную дверь, кидается к раковине, поворачивает кран. Смеситель подпрыгивает, в нем что-то урчит, и несколько секунд спустя начинает литься, пузырясь, ржавая вода. Джек в изумлении смотрит на нее. Вода становится все темнее, все гуще – но это не кровь: нет, эта темная липкая жидкость пахнет вскопанной землей.
– Умойся, Джек, – ласково говорит мать и, схватив его за волосы, толкает лицом под кран.
От холодной воды Джек просыпается.
Он стоит, покачиваясь, у кухонной раковины, набирает в сложенные лодочкой руки чистую, свежую, ледяную воду и плещет себе в лицо. С каждой пригоршней ночной кошмар смывается и уходит прочь. Во сне ужас кажется реальным, как сама жизнь, – даже, пожалуй, в чем-то реальнее, убедительнее жизни. Стоит проснуться – и кошмары тают, как снежинки на руке. Джек наклоняется, пьет прямо из крана; и к тому моменту, как выпрямляется и утирает губы, сердце уже не колотится, и ничто больше его не беспокоит. Просто хочется спать. Он знает, что опять ходил во сне, потому что не помнит, как оказался на кухне, – но образы из сна путаются, мутнеют, меркнут, и скоро не остается ничего, кроме нагой, розовой, распаренной Бет в горячей ванне. Часы в микроволновке показывают 1:03.
Джек наливает воды – ему все еще хочется пить, и горло какое-то пыльное  (может, он во сне опять ходил на двор и ел землю?) – и в этот миг его внимание привлекают приглушенные мужские голоса в столовой. Отец и Коннор. Они, вероятно, не слышали, как он тут бродил. Джек пересекает темную кухню, останавливается у распахнутой двери, которую удерживает на месте древний железный ограничитель. Хочет их окликнуть, уже раскрывает рот, – но тут же закрывает и молча смотрит на них из тьмы.
На коленях у Хэнка раскрытый лэптоп, и на мониторе снимок федерального здания в Оклахома-Сити после того, как бомба Тимоти Маквея снесла ему фасад. Джек не раз слышал, как отец говорил: Оклахома-Сити – всего лишь первый ход в долгой игре. А когда Джек спрашивает, что за игра и кто в нее играет, отец только похлопывает его по голове, ласково улыбается и молчит.
Хэнк положил руку племяннику на плечо. Коннор – он сидит к двери на кухню спиной – склонился над столом. Оба рассматривают какие-то карты. Одна – распечатка городского района. Другая – нарисованная от руки схема здания.
– …легче всего через гараж. Парковка на уровне А-1, оставляешь ключи в машине – и вперед.
– Офис ATF, значит, на верхнем этаже?
– И в этом же здании, на четвертом, налоговая инспекция, – говорит Хэнк, ласковыми круговыми движениями поглаживая Коннора по спине. – Приятный бонус, вроде как вишенка на торте.
Коннор задумывается – и вдруг вскидывает голову и громко хохочет. Джек видит его в профиль: рот приоткрыт, глаза возбужденно блестят. Джек вдруг осознает нечто, чего прежде не замечал, и, видимо, это было свойственно Коннору и раньше: он глуп.
– Ты только подумай! – продолжает Коннор, радостно хлопнув в ладоши. – Федералы и налоговики по трем соседним штатам разлетятся! Мелкими кусочками!
– Если повезет, до орбиты долетят, – соглашается Хэнк.
Коннор, наклонив голову, снова долго смотрит на карту. Когда заговаривает опять, голос его звучит серьезно, даже мрачно:
– Ты позаботишься о Бет?
– Я уже о ней забочусь.
– Да. Это уж точно! Лучше, чем я, – слова звучат с заметной горечью.
– Ш-ш-ш, Коннор. То, что сделали с тобой там, в пустыне, было преступлением… но не думай, что ты вернулся домой неполноценным. Нет: ты вернулся более мужчиной, чем был. И малютка Бетти об этом знает. Бет знает, на что ты способен. И я тоже. И однажды узнают все.
Коннор выпрямляется.
– Хотел бы я прямо завтра со всем покончить!
– Большой региональный съезд у федералов в октябре. Уже скоро.
– Если мы дотянем до октября. Если она  никому не рассказала!
– Не рассказала.
– А ты откуда знаешь?
– Уверен. Бет все из нее вытянула. Блум знала, что случится, если федералы снова явятся по нашу душу. Знала: это все равно что приставить к голове своего сына ствол и спустить курок. Я ее предупреждал. Не раз говорил ей. Так и говорил: если за мной придут, я колебаться не буду – сам уложу мальчишку, но не позволю правительству его у меня отобрать! Нет, Коннор. Она была чокнутой, однако не дурой.
Джек чувствует, что стакан выскальзывает из его руки и вот-вот упадет на кафельный пол, но успевает сжать пальцы.
Очень, очень осторожно он ставит стакан в стальную раковину и бесшумно, словно тень совы на залитом луною поле, бежит в постель.

9

Уснуть он не может. Наконец без десяти пять снова встает и на подгибающихся ногах бредет на улицу.
Небо на востоке уже окрасилось в нежные золотисто-розовые тона. Над дремлющими полями, где едва показались из земли первые зеленые ростки пшеницы, стелется мерцающий туман. Джек идет босиком по мокрой траве к семейному кладбищу: хочет поговорить с Блум о том, что услышал сегодня ночью. Открывает кованые железные ворота, блистающие росой, находит могилу матери, опускается на колени. Перед могильным камнем растут пучками эти странные хризантемы, или «мамочки»: маслянистые зеленые стебли, широкие темные листья. Цветов нет: должно быть, еще рано для цветов.
Обо всем остальном он думать сейчас не может: ни об ATF, ни о том, что случилось с Коннором в Афганистане, где он едва не погиб от дружественного огня. Собственное правительство отправило его на войну и сделало калекой. Что случилось с телом Коннора ниже пояса, в семье никогда не обсуждают, хотя Джек знает: потерянная нога – еще не самое страшное. Он видел Коннора без штанов, видел его пенис – безобразный безголовый обрубок.
«Сам уложу мальчишку, но не позволю правительству его у меня забрать!» Эти слова звучат у Джека в голове снова и снова, и каждый раз – как выстрел в висок. Это и еще: «Бет все из нее вытянула». О том, что́ стоит за этими словами, и думать не хочется.
Дурная, больная злость бурлит в нем; кажется, его вырвет, если сейчас что-нибудь не сломать. Но ломать вокруг нечего, так что Джек хватает обеими руками стебель ближайшей «мамочки» и дергает.
Корни «мамочки» глубоки, и она на удивление прочно держится за землю. Джек сжимает зубы, тянет изо всех сил – и земля начинает расступаться. Как будто на том конце, на корнях висит огромный тяжелый клубень. Джек тянет, зажмурившись, тянет все сильнее, сильнее – открывает глаза – и не может закричать, потому что в легких вдруг не находится воздуха.
Он вытащил из земли голову. 
Не целую человеческую голову – только верхнюю часть, до кончика носа. Перед ним женское лицо. Не просто женское – лицо его матери, хоть кожа у нее восковая, зеленоватая, и волосы – не волосы вовсе, а спутанные стебли жесткой травы. Глаза закрыты.
Джек отпрыгивает почти на другой конец могилы. Хочет закричать, что-то сжимает ему горло.
«Мамочка» открывает глаза – белые, мягкие, как луковицы. Ни радужки, ни зрачка. Никаких признаков зрения.
А потом она ему подмигивает.
Тут Джеку наконец удается издать вопль и броситься прочь.

10

Перед обедом, когда солнце разгоняет остатки тумана и выдается передышка в бесконечных домашних делах, Джек снова пробирается на могилу. Видит то место, где наполовину вытащил «мамочку»: теперь она снова ушла в почву, и рыхлая земля вокруг прикрывает… что? Он видит легкую выпуклость: возможно, череп, но может, и просто неровность почвы. Джек ногой подгребает землю к корням «мамочки» и разравнивает, чтобы неровности не было видно.
Он не хочет щупать землю – не хочет знать, что там, – но рука его, словно по собственной воле, тянется к корням соседних цветов. И под каждым кустом он нащупывает твердую выпуклость черепа. Всего шесть.
На сей раз Джек заставляет себя уйти спокойно, хоть ноги у него дрожат.

11

Три дня спустя он втискивается на переднее сиденье грузовика, между Коннором и отцом, и они едут в дом малогабаритных квартир в Сталуорте, где прожила свои последние недели мать. Полиция наконец разрешила Хэнку Маккорту забрать вещи покойной жены. Многоквартирный дом стоит среди учреждений, рассчитанных на людей со скромными запросами: хозяйственный с оплатой наличными, вейп-шоп, да еще баптистская церковь с плакатом на въезде: «ВСЯКАЯ ПЛОТЬ – ТРАВА, А ИИСУС – НАШ ГАЗОНОКОСИЛЬЩИК».
Хэнк заруливает в подворотню с белеными стенами и въезжает на стоянку. Двухэтажное здание окружает их с трех сторон. В центре дворика бассейн, огражденный цепями: воды в нем почти нет, и с мелкого края плавают чьи-то грязные белые трусы.
Отец ставит грузовик рядом с полицейской машиной. К ней прислонился коп: в одной руке держит шляпу, в другой – папку с бумагами. Джек его помнит, тот самый юный полицейский, что при их последней встрече изучал этикетку на бутылке джина. Как и тогда, из угла рта у него торчит тоненькая белая палочка.
Хэнк выпрыгивает из машины, Джек вылезает следом за Коннором. Молодой коп протягивает Хэнку папку и показывает, где расписаться.
– Может, парнишке лучше со мной остаться? – спрашивает он.
– Не надо. Все с ним будет нормально.
Коп встречается взглядом с Джеком.
– Хочешь закурить? – И протягивает ему коробочку леденцов. В этот момент Джек понимает, что у него во рту: «сладкая сигарета».
Хэнк, хоть и не одобряет быстрых углеводов, благосклонно кивает, и Джек говорит: «Спасибо, сэр» – и берет один леденец.
Квартира оказывается всего из одной комнаты, как гостиничный номер. От стены до стены – неопрятный лохматый ковер цвета грязи. Прямо напротив входной двери – стеклянная дверь во дворик. Сейчас сквозь стекло льется яркий дневной свет, и, как ни странно, от этого комната кажется еще мрачнее.
Джек заходит внутрь и оглядывается. У стены – складная койка с незастеленной постелью. Пахнет чем-то застоявшимся и мерзким, вроде как потными ногами. У стены валяется коричневый бумажный пакет, и в нем несколько пустых бутылок из-под джина. На столе книга под названием «КАК БОРОТЬСЯ ЗА СВОИХ ДЕТЕЙ И ПОБЕДИТЬ – РУКОВОДСТВО ДЛЯ РАЗВЕДЕННЫХ», а рядом открытая коробка китайской еды, над которой с жужжанием кружатся мухи. Джек подходит ближе и заглядывает в коробку. Поначалу ему кажется, что макароны шевелятся. Потом понимает: это не макароны.
Молча, под наблюдением копа, все трое пакуют пожитки Блум.
Под кроватью Джек находит аккуратно сложенную одежду матери, складывает ее в коробку. Там же обнаруживает пустой флакончик из-под таблеток, читает надпись: «Клозапин». Close значит «закрывать», и ему кажется, что это имеет смысл: таблетками мать старалась захлопнуть дверь перед дурными мыслями, что лезли ей в голову. На кровати, меж простыней, он находит еще одну бутылку джина, пустую на две трети.
– Вот что странно, – замечает полицейский, – винный магазин тут совсем рядом, но хозяин его говорит, что никогда ее не видел.
– Ну это, наверное, знаете, как бывает: «Не гадим там, где живем», – отвечает Коннор, почесывая загривок.
Когда они относят в пикап последнюю картонную коробку, полицейский закрывает стеклянную дверь и нажимает на кнопку замка. Однако стоит ему отпустить руку, дверь снова приоткрывается на несколько дюймов.
– Класс, – говорит полицейский. – Еще и замок сломан. Ну и дыра! Может, и повезло ей, что упилась насмерть до того, как кто-нибудь явился сюда и ее пришил!
– Здесь мой сын, – произносит Хэнк тем мягким тоном, который пугает сильнее любого крика.
Коп покаянно стукается лбом о стеклянную дверь, пристыженно оглядывается через плечо.
– Ох, черт! Извини, ради бога!
Джек вынимает изо рта белую палочку, оставшуюся от «сладкой сигареты», и поднимает жестом, который, как он надеется, должен означать: «Все нормально, я не обижаюсь».
Однако по дороге к грузовику Джек обнаруживает, что руки у него липкие от леденца. Говорит: «Я сейчас» и возвращается в квартиру помыть руки.
В крохотном закутке стиснуты вплотную розовая ванна, унитаз и раковина, непонятно как уместившаяся между ними. На ванну, где утонула Блум, Джек старается не смотреть, намеренно отводит взгляд, чтобы даже в зеркале ее не увидеть. Вместо этого смотрит в раковину – и видит, что в стоке запутались несколько длинных волос. Волосы матери. Спутанные, грязные, они напоминают волокна корней: неприятная мысль. Джек открывает кран, трет руки под тепловатой водой, мылит брусочком мыла. Вдруг останавливается и принюхивается к своим намыленным рукам, пытаясь вспомнить, где же недавно встречал этот запах – сладковато-острый аромат герани.

12

Перед тем как возвращаться домой, они заезжают еще в одно место. Хэнк сворачивает на стоянку при магазине под названием «Мото-ярость», Коннор выбирается из кабины и, хромая, заходит внутрь, а Джек с отцом остаются вдвоем.
Хэнк откидывается на сиденье, высунув руку в окно, и смотрит на сына долгим ласковым взглядом. По радио гнусавит какой-то кантри-певец.
– Что ты знаешь, Джек? – спрашивает отец.
Сердце у Джека пропускает такт. В первый миг ему кажется: отец каким-то образом догадался о той ужасной уверенности, что формируется сейчас в его мыслях.
– Ничего, – отвечает он. – Вообще ничего не знаю.
– Ну, это не так, – говорит отец. – Ты знаешь свои конституционные права. Умеешь полоть огород и водить грузовик. Умеешь стрелять. Знаешь, как собрать бомбу из говна и палок. Знаешь, что мать любила тебя, что она бы за тебя умерла.
– Это правда? – спрашивает Джек.
– Что правда?
«Что она за меня умерла?» Однако этого Джек не говорит. Только спрашивает:
– Правда любила? Она ведь ушла. И упилась насмерть, как сказал полицейский. И принимала… как его… клоспин.
Отец сухо, безрадостно смеется.
– Клозапин. И тебя накачала бы этой дрянью, если бы я ей позволил! Официальная медицина рада была бы всех нас посадить на эти таблетки для психов. Чтобы мы были послушными и довольными. Не задавали вопросов. Не сопротивлялись. – Он смотрит в открытое окно, барабанит пальцами по стальной раме. – Но, конечно, она тебя любила – по-своему. Материнская любовь сильна, корни ее уходят глубоко в землю, и легко ее не выкорчуешь. Никто не может заменить мать. Хотя… ведь есть Бет. Видит бог, Бет тебя любит как родного. И сама она достойная женщина, образец для других. Настоящая праведница. Я рад, что в твоей жизни есть Бет, сынок. Эта девушка умеет держать руки чистыми.
– Конечно, – отвечает Джек. – Руки она моет с мылом!
И, к собственному удивлению, смеется хриплым, каркающим смешком. Смеется, потому что вдруг вспомнил, где  в последний раз чувствовал сладкий аромат герани. Знал бы папа, о чем он сейчас думает, – быть может, решил бы, что посадить сына на клозапин – не такая уж плохая идея!
Отец хмурится, в этот момент открывается дверь «Мото-ярости», и появляется Коннор. Он тащит большую белую пятидесятигаллоновую канистру жидкого нитрометана. За ним идет мужик в футболке с Lynyrd Skynyrd и с другой такой же канистрой. Хэнк выходит из машины, открывает кузов и помогает загрузить купленное.
– Если что, у меня на складе лежат еще две, вас дожидаются, – сообщает мужик в футболке. У него клочковатая борода, больше похожая на щетину, и волосы на голове торчат в разные стороны. – Коннор, не могу дождаться, когда же увижу тебя на гонках! Не пора ли снова сесть в седло, а?
– В августе ищи меня в Каледонии. Только смотри не моргай, а то пропустишь!
– Классно, братишка! И на том же твоем «Роудраннере»? Ну это будет бомба!
– Ты даже не представляешь, какая! – отвечает Коннор и ухмыляется во весь рот.

13

Свинья опоросилась, и теперь после обеда Джек ходит в свинарник, носит поросятам шкварки. Поросята прыгают вокруг него, словно танцуют на тоненьких ножках. Затем он иногда ложится вздремнуть на мягкой траве возле свиного загона и дремлет под их пронзительный девчачий визг – такой, словно с детей живьем сдирают кожу. И сейчас, облокотившись о забор и вываливая шкварки из пакета, Джек хочет спать и потому не сразу замечает, что одного поросенка недостает. Четыре поросенка прыгают, скаля мелкие зубки в гротескных ухмылках, у его ног, а должно быть пять. Мать их, стотридцатифунтовая туша, в дальнем конце загона фыркает и дергает ухом, отгоняя мух.
Джек перепрыгивает через забор и ныряет в свинарник, длинный и узкий сарайчик, открытый с одного конца. Здесь страшно несет свиным дерьмом. Джек расшвыривает ногами солому, на которой спит свинья, ожидая обнаружить дохлого поросенка с почерневшим рыльцем – чушки нередко давят свою молодь во сне. Но нет.
Джек выходит обратно на яркий дневной свет. Поросята прыгают вокруг – жаждут внимания, надеются на новую порцию шкварок. Он идет к дальнему юго-западному концу загона, и поросята постепенно отстают.
Почти весь свой загон свиньи вытоптали, превратили в голую, пропеченную солнцем грязь, – весь, кроме углов, где еще виднеются лохмы зелени и островки бледной травы. Подходя к ближайшему углу, Джек видит – так ему поначалу кажется – что-то вроде связки пухлых розовых сосисок, запутавшейся в траве. Он замедляет шаг. Принюхивается. Пахнет чем-то мерзким, вроде гниющей на солнце требухи. Прикрывает глаза рукой.
В корнях и стеблях травы запутался мертвый поросенок. Жесткие, словно проволока, корни обвивают ему горло, виток за витком. Каждая нога опутана травяными петлями. Извитые стебли проникли в открытую пасть, протискиваются глубоко в горло.
Джек смотрит – и видит, как корни и стебли сжимаются, давят сильнее. Как свежий побег, извиваясь, словно змея в траве, с едва слышным «хлюп!» вонзается поросенку в приоткрытый правый глаз.
Приходит в себя Джек уже на другом конце загона. Стоит, согнувшись и упираясь руками в колени, и судорожно хватает воздух ртом. Даже не сразу замечает, что уронил пакет со шкварками.
Нервно поглядывая в сторону угла, где шевелится клубок извивающихся корней, поросята осторожно подбираются к брошенному пакету. Наконец самый храбрый подцепляет пакет за ручку и с победным визгом бежит прочь, а остальные бросаются за ним в погоню.

14

Никогда в жизни Джек Маккорт не был расположен ко сну меньше, чем сейчас.
Возле кровати стоят цифровые часы, на них он почти не смотрит. Следит за тем, как поднимается вверх по стене прямоугольник серебристого лунного света. Лезет выше и выше, двигается по комнате справа налево, достигает потолка. Затем падает Джеку на стол, спускается все ниже и ниже – и исчезает. Взглянув наконец на часы, Джек видит, что уже почти три.
Его мать верила в астрал и в духов: быть может, в этом что-то есть. По черной лестнице Джек спускается так тихо, точно сам превратился в привидение. Заглядывает в теплицу – там жарко и влажно, словно в ванной, где только что долго мылись, – разыскивает садовый совок. Идет с ним на кладбище.
Надо вырыть «мамочек», думает Джек, подходя к участку матери, и тогда станет ясно, что это самые обычные растения. Все у него в голове. Что-то внутри сломалось, дало течь, и дурные мысли из кошмаров начали просачиваться наружу. Удивляться тут нечему. Это у него семейное. Не зря же мать пила клозапин.
Вот только подойдя к надгробному камню из розового мрамора, Джек понимает: обычных растений с грязными волосатыми корнями он здесь не найдет.
На вершине камня лежит голова убитого поросенка. Глаз у него нет, глазницы забиты белыми и желтыми маргаритками. На морде идиотская ухмылка.
«Мамочки» под могильным камнем вымахали на три фута в высоту, закрыли все, кроме имени матери, которое теперь выглядит как приказ: «ЦВЕТИ!» Поначалу Джек не может понять, как оказалась здесь отчлененная голова поросенка, – разве только ее кто-то принес. От свиного загона до кладбища расстояние в два футбольных поля, а то и побольше. Однако потом ему приходит в голову: наверное, у «мамочек» очень длинные и разветвленные корни. Быть может, они тянутся до самого дома. Быть может, поросячья голова проделала весь этот путь под землей.  Возможно такое? Почему бы и нет? На мордочке у поросенка видна засохшая грязь.
Джек хватается за стебли, тянет, тянет – и то большое и тяжелое, что скрывается под землей, поддается его усилиям.
Земля расступается. На поверхность выходит поросшая корнями макушка, бледный лоб, закрытые глаза. По грязной брови ползет личинка.
Джек руками счищает землю с ее носа, освобождает рот. Мамочка открывает слепые луковицы-глаза. Смотрит на него.
– Джек, – шепчет она. И улыбается.

15

– Ты не моя мать, – говорит Джек, когда к нему возвращается дыхание.
– Все мы твоя мать, – отвечает она. – Мы тебя вырастили. А потом ты вырастил нас.
– Моя мать в земле, – возражает он.
– Верно. Но нам не обязательно здесь оставаться.
Джек не это имел в виду!
– Тебя нет! Ты мне чудишься!
– Дай руку.
Он протягивает ладонь к ее лицу. В последний миг думает, что рот у нее сейчас распахнется широко-широко, как в фильме ужасов, откроется гротескная пасть, полная острых зубов, и откусит ему руку.
Вместо этого Мамочка закрывает глаза и прижимается щекой к его ладони. Щека шероховатая и жесткая, не совсем похожая на плоть – скорее на шкурку баклажана. Но она теплая. А потом Мамочка поворачивает голову и целует его ладонь возле большого пальца, так, как тысячу раз делала Блум, – и Джек дрожит от почти невыносимого счастья.
Он и не понимал, как ему не хватает матери.

16

– Джек! – говорит вторая Мамочка, когда он вытягивает ее голову из черной, влажной, рассыпчатой земли.
– Джек! – Это третья.
– Джек, Джек, Джек! – хором нараспев повторяют Мамочки в ночи, пока он счищает с их голов грязь.
Их всего шесть, по шею закопанных в землю. Одна выросла неправильной: в правой стороне головы у нее углубление, не открывается глаз, и лицо искривлено, словно деформированный клубень. В правом виске черная дырка: в нее суетливо вползают и выползают сотни крохотных муравьев. Она улыбается беззубой улыбкой и тоже пытается назвать его по имени, но выходит только:
– Ххххээээк! Ххххэээээк! 

17

– Вы растения? – спрашивает он. – Или животные?
– Все эти различия существуют лишь в головах у людей. На самом деле, Джек, различие только одно. Между живым… и мертвым, – говорит с ним та голова, что он выкопал первой; остальные смотрят скользкими белыми луковицами глаз. – Я не хотела уходить. Не хотела покидать тебя.
– Ты в этом не виновата!
– Так ты знаешь? – Она улыбается и прикрывает глаза, словно намекает на какой-то секрет.
Джек оглядывается в сторону фермы и сплевывает на землю.
– Джек, – говорит Мамочка, – они хотят сделать кое-что плохое. Твой отец хочет сделать кое-что плохое.
– Уже сделал!
– Мрраавьиии! Мрррааавьии! Мрррааавьии в штанаааах!  – бормочет та Мамочка, у которой дыра в голове и целый муравейник за ней.
– Нет, милая, – отвечает ей Вторая Мамочка. – Не в штанах, а в голове.
– В трааавеее?  – переспрашивает деформированная Мамочка. – В трааавее! Мрррааавьиии в трааавее! 
Остальные вздыхают.
– Он дурно поступил со мной, но дальше хочет поступить еще хуже, – продолжает Первая Мамочка.
– Знаю. Я знаю, что он хочет сделать и как. У него все сложено в гараже: и удобрения, и нитрометан. А Коннор поедет в город и все это взорвет.
«И сам взорвется, чтобы папа смог жениться на…» – думает Джек, однако не может додумать эту мысль до конца, даже про себя.
– Тебе надо идти, Джек. Надо предупредить людей.
– А почему ты  никого не предупредила?
Первая Мамочка улыбается задумчиво и печально.
– Ты остался с ним. И он сказал: если я проболтаюсь – убьет тебя. Пулю в лоб сперва тебе, потом себе. Я думала, Бабуля сможет нам помочь, но она добралась сюда слишком поздно. Я ее не дождалась.
– Бабуля вообще к нам не приезжала!
– А вот тут ты ошибаешься, – возражает Первая Мамочка, и улыбка ее снова становится лукавой. – Ты с ней уже познакомился.
Другие головы кивают. Из грязных спутанных корней-волос Второй Мамочки выползает черная сороконожка, ползет вниз по лбу, по носу. Когда добирается до губ, Мамочка слизывает ее длинным языком и с хрустом смыкает зубы.
– Вы были семенами, – говорит Джек. – Я сам вас посадил. Вы не можете быть моей мамой! Это все обман. Как в том кино, где растения оплетали спящих людей, а потом создавали их копии!
– Наши корни – в твоей крови, Джек Маккорт. И в ее крови. Даже сейчас мы черпаем из нее силу. Корни наши сильны, и глубоки, и быстро растут, и доставляют нам все, что нужно.
Джек вздрагивает, вспомнив поросенка.
– Вы, наверное, хотите пить. Дождя давно не было. Принести вам воды?
– Мы пьем не воду, – доверительным полушепотом признается Первая Мамочка.
– Ясно, – кивает он. – Хотите еще одного поросенка?
– Может, что-то более сочное, – отвечает она. – Джек, малыш, мы уже почти набрались сил, чтобы выдернуть корни из земли и повеселиться как следует! Быть может, уже сегодня мы окрасим ферму красным!
– Наш дом и так красный.
– А станет еще краснее! – вставляет Третья Мамочка и смеется хрипловатым смехом курильщицы.
– Скажите мне, чего вы хотите, – просит Джек.
– Может быть, пригонишь сюда ту свинью? – предлагает Первая Мамочка.
– Свииииньююю!  – повторяет та, что с дырой в голове. Высовывает язык, слюнявит губы. – Свиииньююю! Свииииньююю моююю! 
– Ладно, – говорит Джек. – Понял. И, мама, я не хочу больше здесь оставаться. Ни на одну ночь.
– Конечно. Здесь ты не останешься. Просто окажи нам еще одну, последнюю услугу. Пригони свинью, нам нужны силы. А потом, Джек…
– Мы тебе поможем, – произносят хором пять из шести голов. Шестая, деформированная Мамочка, слизывает со щеки муравьев и чмокает губами.
Джек бежит прочь с кладбища. Над головой у него, на востоке, прорезают сумрак первые лучи ядовито-алого света, и край мира вспыхивает ярким пламенем.

18

На кухню входит Бет, босиком, со встрепанными со сна волосами. Должна бы войти через заднюю дверь, – но нет, на сей раз она появляется изнутри, из дома, застегивая на ходу верхнюю пуговицу фланелевой рубашки. Ее ли это рубашка? Кажется, она мужская. И очень похожа на одну из рубашек отца.
Бет видит в дальнем углу кухни Джека, и хорошенькое пухлое личико ее заливается румянцем, пальцы выпускают пуговицу. Рубашка распахивается, чуть обнажая высокую грудь с рыжими пятнышками веснушек.
– Джек, я… – начинает она.
У Джека нет времени выслушивать ее объяснения или, того хуже, признания. Он огибает кухонную стойку, вытянув руку вперед, жестом, который может означать и «привет», и «не подходи». С ладони капают на пол крупные, яркие капли крови.
– Ох, Бет! Бет, скорее, скорее пойдем со мной! Я такое натворил! Ох, я сделал такую глупость!
Забавно: он в самом деле чуть не плачет. Голос по-настоящему дрожит, и все расплывается перед глазами.
– Джек! У тебя кровь идет! Надо перевязать…
– Нет, нет, пожалуйста, скорее, просто пойдем со мной, Бет, ты сама увидишь, я такое натворил, ты должна мне помочь, Бет…
– Конечно, конечно, помогу! – говорит Бет и, не раздумывая, обнимает, прижимает его голову к своей груди.
Несколько недель назад такая ласка вознесла бы его на вершину блаженства. Сейчас ему мерзко, словно сороконожка ползет по лицу.
Здоровой рукой Джек хватает Бет за локоть и тащит к задней двери. Капли крови на полу отмечают их путь.
– Я просто открыл загон, – бормочет Джек сдавленным несчастным голосом. – И, наверное, напугал ее. Она вдруг как побежит!
– Ох, Джек! – говорит Бет. – Кто убежал? Поросенок?
– Свинья, – отвечает он и ведет ее дальше в жемчужном свете рассвета – по росистой траве, мимо огорода, в открытые ворота кладбища. – Ох, что я натворил! Она теперь умрет!
Подходя к надгробию и буйной поросли возле него, Джек замедляет шаг. Растения мудро ушли в землю, спрятались так, что не видно ничего, кроме свежеразрытой земли и торчащих из нее зеленых листьев. Джек отпускает руку Бет. Недоумевая, она проходит еще несколько шагов вперед, оглядывается. Хмурится. Джек вдруг замечает у нее маленький второй подбородок, и его поражает мысль: пройдет время, и Бет растолстеет. А потом он думает: нет. Она уже никогда не станет толстой.
– Джек! – осторожно окликает его Бет. – Я ничего не вижу! Что ты выдумываешь?
Джек заводит руку себе за спину и сжимает рукоять садового совка, который заткнул сзади за пояс джинсов. Хочет подсечь ей ногу, однако в последний миг Бет оборачивается, и совок с хрустом врезается ей в бедро, над левым коленом. Бет кричит и с размаху садится на землю среди «мамочек», привалившись спиной к надгробному камню Блум Маккорт. Испускает долгий дрожащий вздох, изумленно глядит на совок, застрявший в ноге.
– Возьмите ее! – говорит Джек Мамочкам. – Прикончите! Она ваша!
Растения не шелохнутся.
Бет поднимает голову, глядит на него изумленными глазами, в которых набухают слезы.
– Ты что, с ума сошел? – спрашивает она.
– Возьмите ее! Убейте свинью! – вопит Джек, уже почти в истерике.
Нет ответа.
– Да ты рехнулся! – кричит Бет.
Джек смотрит в ее бледное лицо, в мокрые глаза, на дрожащий девчачий подбородок.
– Похоже, да, – шепчет он. – Рехнулся.
Берет совок за ручку, выдергивает из ее ноги и снова опускает, теперь на грудь. Бет пытается закричать, однако следующий удар забивает крик ей в глотку и рассекает рот до ушей. Четвертый удар перерубает горло.
Некоторое время после этого на кладбище слышно только, как совок с хлюпаньем вонзается во что-то податливое и мягкое – и ни разу не касается земли.

19

Превратив лицо и грудь Бет в измолоченную красную глину, Джек пробует выкопать своих Мамочек. Вытягивает цветок за цветком – и видит только извитые белые щупальца корней, с которых комьями валится грязь. Шестой цветок болен: листья у него все в дырках, по корням ползают туда-сюда муравьи.
Джек берется за голову, оставляя на лице красные отпечатки пальцев. Кровь Бет – или его собственная? В голове какое-то странное чувство: быть может, так ощущается похмелье. Ноет натруженная рука. Забить насмерть взрослую женщину – труд нелегкий.
О чем он вообще думал, чего хотел, когда привел ее сюда? Уже трудно вспомнить. Все расплывается, меркнет в памяти, словно ночной кошмар. Эти кошмары – как цветы, что цветут только ночью. А теперь ночь давно позади, и небо над головой сияет всеми оттенками золота, и Бет с кровавой улыбкой до ушей невидящим взглядом встречает наступающий рассвет.

20

Уже некоторое время Джек трудится в гараже. У одной стены здесь сложены горкой сорокафунтовые полиэтиленовые мешки с селитрой, с другой стоят в ряд белые канистры нитрометана. За столом, сколоченным из фанеры, при свете керосиновой лампы Джек собирает простейшее взрывное устройство из медной трубки в пару дюймов длиной, пороха, ватных палочек и еще кое-какой подручной мелочи. Закупоривает трубку с обеих концов, в одном конце проделывает дыру и подводит запал. Работает в трансе, не задумываясь, не задавая себе вопросов. Назад пути нет. Теперь только вперед.
Поразмыслив, берет баллоны с нитрометаном и запихивает их между мешков с удобрением. Самодельную бомбу приматывает скотчем к одной канистре, прямо под клапаном, а затем поворачивает баллон блестящей медной трубкой к стене, чтобы ее не было видно снаружи.
Когда он выходит из сарая, солнце уже путается в ветвях большого дуба за домом, и дерево пылает в алых лучах зари, словно горящая рука висельника. Шуршит под легким ветерком трава: сотни тысяч волокон травы – море зеленого света.

21

– Папа! – зовет Джек, ворвавшись в ванну и отдернув занавеску в душевой. – Папа! Помоги! Папа, я такое натворил! Мне нужна помощь!
Отец, широкоплечий и мускулистый, стоит в облаке пара среди журчащих струй. Забавно: лицо у него без очков выглядит голым. Он поворачивает голову и близоруко щурится на сына. Сейчас, застигнутый врасплох, Хэнк Маккорт выглядит почти невинным.
– Я вышел из дома, пошел на могилу мамы, я иногда хожу туда по утрам, просто посидеть там, и вдруг слышу, кто-то идет по полю, – тараторит Джек, и по щекам его текут слезы. – Я пошел посмотреть, а там какой-то мужик, и он хотел меня схватить. Мужик в черном шлеме, в бронике и с автоматом. Он хотел меня схватить, а я ударил его по шее, и… и…
Тут Джек дрожащей рукой протягивает отцу окровавленный совок, замирает на миг, а потом роняет совок на пол.
– Папа, – заканчивает он, – кажется, я его убил.
Отец выключает воду и хватает полотенце.
– Какие нашивки были на бронежилете? Не разглядел? – спрашивает он.
– Не знаю! Не знаю! – задыхаясь и всхлипывая, бормочет Джек. – Кажется… кажется, ATF. Папа, он там не один! Я видел в поле еще два черных шлема, и папа, папа, Бет побежала за мной, и, кажется, они ее схватили! Я слышал, как она кричала!
Отец, оттолкнув его, мчится в комнату. Хватает с пола джинсы, натягивает, застегивает ремень. «Глок», как всегда, в кобуре на поясе. Разрядив отцовский револьвер, Джек вернул его на место.
– Пап, остальные, наверное, пока не знают, что я убил этого, они еще не нашли тело, но что будет, когда найдут?
Голос его вздымается, прерывается истерическим всхлипом, все тело дрожит. Это не сложно – ведь горе у Джека настоящее. Мать его по-прежнему в земле: даже не превратилась в цветок – стала всего лишь пищей для цветов. Мама никогда к нему не вернется. А еще у Джека что-то чешется в мозгу, страшно чешется, с самого убийства Бет. Может, в голове завелись муравьи?
– Будет вот что, – отвечает отец. – Мы им так вломим, что они надолго запомнят, как к нам соваться! Но сначала нужно достать стволы, те, что в гараже.
Не трудясь натягивать рубашку или кроссовки, в одних джинсах он выбегает на улицу, оставляя за собой облако пара и запах мыла Ivory. Ivory, а не того, с запахом герани, из малогабаритной квартирки матери.
Быть может, чокнутая старая торговка на дороге – просто чокнутая старуха, а не его столетняя прапрапрабабушка-колдунья, приехавшая из Миннесоты, чтобы дать Джеку семена, из которых он вырастит себе новую маму. Быть может, на кладбище нет ничего, кроме грязи, травы и корней, и трупа Бет, и поросенка, которого Джек сам разделал во сне.
Но Блум Маккорт не пила – больше не пила. И задняя дверь у нее в квартире не закрывалась. И Джек помнит, чем пахли в ту ночь руки Бет. Это ему не приснилось.
Отец отправил Бет к Блум, чтобы та втерлась к ней в доверие и выяснила, не проболталась ли Блум кому-нибудь о взрывчатке в гараже. Убедившись, что мать Джека никому ничего не сказала, Бет ударила ее по голове, утопила в ванне, а потом подбросила – «подсадила» – ложные улики, бутылки из-под джина. Джек хоть и страдает ночными кошмарами, но он не идиот, – а тут все так ясно, что и идиот разберется.
Джек спешит следом за отцом. Выбежав за порог, Хэнк хватается за веревку старого ржавого колокола и звонит раз, другой, третий: сигнал тревоги.
Отец пересекает грязный двор перед домом, сворачивает к гаражу. Похоже, не замечает, что Джек отогнал «Форд». Он уже берется за двойные двери, когда Джек видит, что по дороге к ним неровной подпрыгивающей трусцой спешит Коннор в расстегнутой рубахе: глаза у него дикие, в руках охотничье ружье.
– Что…? – кричит Коннор.
– Они здесь! – отвечает отец. – Облава! Бет схватили, так что она вне игры. Будем действовать быстро – прорвемся. Пройдем как нож сквозь масло. Доберемся до восточного края Долгого Поля, там у меня под навесом стоит старый джип. К обеду будем в Айове. Там соратников много, найдем где укрыться. Но сначала надо достать стволы, те, что под трактором!
– Черт! – говорит Коннор и, хромая, первым ныряет в темный гараж.
Отец прыгает за руль «Джона Дира». Коннор спешит к воздушному компрессору, включает его, затем хватается за большой земляной бур. Если поторопиться, они достанут свои автоматы минут за пять. Джек наблюдает за ними с порога: убедившись, что оба заняты, подходит к горке мешков с селитрой у стены. Открывает клапан одного баллона с нитрометаном, затем второго. Большие белые канистры шипят, словно воздушные шарики, из которых выходит воздух. На рабочем столе, рядом с керосиновой лампой, лежит коробок спичек. Джек поджигает запал своей импровизированной бомбы, сделанной точно так, как учил его Коннор, и оставляет спички на верхнем пакете с удобрением.
А потом медленно, точно лунатик, идет к дверям. Только на сей раз Джек не спит: глаза его широко открыты, и снаружи сияет яркое солнечное утро. Он закрывает за собой двери и запирает на огромный засов. Через боковую дверь тоже не выбраться: ее Джек надежно подпер отцовским «Фордом».
Он идет прочь по гравийной дороге: тринадцатилетний американский мальчик в кроссовках «Конверс», с грязью на лице и кровью на руках. Сын земли, которая его вырастила.
Сзади раздается чей-то изумленный вопль. Коннор? Кто-то из двоих с размаху бьется в двойные двери гаража. Двери трясутся, засов остается на месте. Отец громко зовет Джека. Теперь они ломают дверь вдвоем: слышен треск, видно, как отлетают щепки, но засов не поддается. На полдороге Джек оборачивается, чтобы посмотреть, не вырвутся ли они наружу… и в этот миг видит, как из земли вокруг гаража стремительно вырастают зеленые лозы, жесткие и гибкие, ползут по стенам вверх, оплетают дверь. Укрепляют. В следующий раз, когда двое налегают на дверь гаража, она пружинит и отбрасывает их назад. Стебли оплетают гараж зеленой сетью, и рыба беспомощно бьется в сетях. Джек улыбается и потирает левую сторону головы, где не стихает странный зуд. «Она ведь обещала, что поможет», – думает он.
Гараж исчезает в ослепительной и беззвучной вспышке. Порыв воздуха подхватывает Джека, словно листок, и легко возносит в небеса.

22

Придя в себя, Джек Маккорт видит, что лежит на мягкой постели из лиловых цветов. Он приземлился на клумбу Бет – одну из клумб перед домиком, где жили они с Коннором. Нежная зелень гладит ему щеки, и цветы у висков дарят легкие, почти невесомые поцелуи. Джек ничего не слышит. Из левого уха идет кровь, и вкус крови ощущается во рту.
Гаража больше нет. Трудно даже смотреть на то место, где он был. Там вздымается к небесам стебель из огня, и на конце его расправляет лепестки огненная орхидея. «Форд» отбросило на сто футов к востоку: вон он лежит на боку, искореженный, обгорелый. Половина фермы обрушилась, точно кукольный домик, который пнул ногой великан. Из развалин торчат закопченные балки, и струйки дыма поднимаются в бескрайнее синее небо.
Джеку даже не хочется вставать. Ему хорошо – так хорошо, как не бывало с того дня, когда они с Блум собрались навестить родню. Здесь, среди цветов, в сиянии тихого летнего утра он спокоен и счастлив, как дитя на коленях у матери. Наконец – неохотно, со вздохом сожаления – он заставляет себя подняться.
Трудно держаться на ногах, его качает и клонит то вправо, то влево. Пьяным, заплетающимся шагом Джек бредет к дому и, не удержавшись, едва не падает на капот красавца-«Роудраннера» Коннора – чудесной машины, о которой всегда мечтал.
Что ж. Теперь это его машина. Механическая нога Коннора ему не достанется, Бет ему больше не нужна – но машина у него в руках. Пусть ему всего тринадцать – водит он прекрасно, да и ноги у него достаточно длинные, чтобы жать на педали.
Джек садится за руль, выводит «Роудраннер» на дорогу и катит прочь, прочь от рухнувшей фермы и горящего гаража. Впрочем, о гараже уже и говорить бессмысленно. На его месте – кратер, яма, полная огня, извергающая искры и обломки горящего рубероида.
Джек открывает окно в машине и выруливает на шоссе. В окно врывается теплый воздух, напоенный сладким запахом лета: все вокруг в полном цвету. Солнечные лучи ласкают Джека тепло и нежно, словно материнские руки.
Не так уж далеко отъехав от фермы, Джек Маккорт замечает на обочине старуху в широкополой зеленой шляпке и с чемоданом в руке. Когда машина проносится мимо, старуха поднимает голову и провожает Джека широкой зубастой улыбкой – улыбкой человека, отравленного Джокером. Она стоит к нему боком, и лицо ее удивительно напоминает профиль на долларовой бумажке.
Джек проезжает мимо, затем снимает ногу с педали газа, замедляет ход и прижимается к обочине. Ему вдруг приходит в голову, что, быть может, он так и не очнулся после взрыва, что валяется сейчас где-нибудь без сознания и видит сон – такой же, как сны о говорящих растениях, которых уже почти не помнит. Прапрапрабабушка старше телевизора – могла ли женщина в таком возрасте проделать столь долгий путь? И все же, думает Джек, очень может статься, что это она, что самая настоящая прапрапрабабушка ждала здесь все утро, пока он закончит дела на ферме и ее подберет.
Улыбаясь широкой довольной улыбкой, она идет к машине. И чем бы ни была она – игрой воображения или родным человеком, – Джек ей рад. Впереди долгая дорога; а путешествовать лучше в компании.

В высокой траве
В соавторстве со Стивеном Кингом

← →

Выключить радио и посидеть в тишине предложил он, так что, можно сказать, все это стряслось по его милости. А она заявила, что хочет подышать свежим воздухом – так что, можно сказать, постаралась она. На самом деле виноваты были оба: если бы не то и другое вместе – открытые окна и тишина в салоне – до них не донесся бы детский крик. Типичная история про Кэла и Бекки, что шли по жизни рука об руку. Кэл и Бекки Демут, брат и сестра с разницей в девятнадцать месяцев. Родители называли их «ирландскими близнецами».
– Бекки снимает трубку, а Кэл говорит «алло», – приговаривал мистер Демут.
– Кэл только подумал о вечеринке, а Бекки уже составляет список гостей, – добавляла миссис Демут.
Ни разу в жизни они не поссорились. Не сказали друг другу ни одного дурного слова – даже в тот день, когда первокурсница Бекки появилась на пороге у Кэла (он не жил в кампусе, а снимал квартиру в городе) и объявила, что беременна. Это известие он воспринял с похвальным хладнокровием. Папа и мама Демут здесь могли ему только позавидовать.
Квартиру Кэл снимал в Дареме: он выбрал университет Нью-Хэмпшира. И неужели вы думаете, хоть кто-то удивился, когда Бекки – в то время еще не беременная, хотя, возможно, уже не девственница – два года спустя заявила, что поступает туда же?
– По крайней мере, теперь он перестанет мотаться домой каждые выходные, чтобы потусоваться с сестрой, – сказала тогда миссис Демут.
– И мы наконец насладимся покоем! – закончил мистер Демут. – А то за двадцать лет, честно сказать, эта неразлучная парочка уже малость утомила.
Разумеется, они не все  делали вместе! Когда какой-то неизвестный прохвост заделал Бекки малыша, Кэл в этом точно не участвовал. Забеременела она сама. И сама придумала переехать к дяде Джиму и тете Энн, пожить у них, пока ребенок не появится на свет. Старшие Демуты, все еще в шоке от новости, не возражали. И когда Кэл сказал, что, пожалуй, тоже возьмет академ и отвезет сестру к родственникам на машине, особо не спорили. Согласились даже, чтобы Кэл остался с Бекки в Сан-Диего, пока не родится ребенок. Может, найдет там какую-нибудь подработку: им обоим деньги сейчас очень пригодятся.
– Беременна. В девятнадцать лет! – проговорила миссис Демут.
– Ты ведь тоже забеременела в девятнадцать, – напомнил мистер Демут.
– Да, но я была замужем! – возразила миссис Демут.
– И за чертовски надежным парнем, – не преминул заметить мистер Демут.
– Первое имя ребенку выберет Бекки, второе Кэл, – вздохнула миссис Демут.
– Или наоборот, – ответил мистер Демут, тоже со вздохом.
Некоторые пары, много лет прожившие вместе, начинают напоминать «ирландских близнецов».
Незадолго до отъезда на западное побережье мать Бекки спросила у дочери:
– Ты уверена, что хочешь отдать ребенка на усыновление? Да, разумеется, я не имею права спрашивать, я всего лишь твоя мать! Но, знаешь, отцу любопытно.
– Пока я еще ни в чем не уверена, – ответила Бекки. – Ближе к делу посоветуюсь с Кэлом.
– Дорогая, а как насчет отца ребенка?
– Кого? – с некоторым удивлением отозвалась Бекки. – Да это вообще не его дело. Он оказался таким идиотом!
Миссис Демут вздохнула и промолчала.

↑

Итак, теплым апрельским днем на восьмилетней «Мазде» с нью-хэмпширскими номерами и призрачными следами новоанглийской дорожной соли на боковых молдингах они ехали по Канзасу. Тишина вместо радио, распахнутые окна вместо кондиционера: то и другое помогло им расслышать крик. Далекий, но отчетливый крик.
– Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!
Брат и сестра изумленно переглянулись, а затем Кэл – сейчас за рулем сидел он – резко свернул на обочину. Фонтанчики песка и гравия вырвались из-под колес.
Выезжая из Портсмута, оба дружно решили держаться подальше от платных автодорог. Кэл хотел посмотреть на Железного Дракона в Вандалии, штат Иллинойс (сделано), Бекки – на самый большой в мире пеньковый мяч в Коукер-Сити, Канзас (сделано), и оба – заехать в Розуэлл, взглянуть на то, что там осталось от приземления инопланетян. Пеньковый мяч, огромный, волосатый, пахучий и на удивление впечатляющий, они недавно миновали и теперь двигались на юг по ответвлению Семьдесят третьего шоссе. По этой асфальтированной дороге, двухполосной, но в хорошем состоянии, им предстояло проехать всю плоскую Канзасскую равнину до самых предгорий Колорадо. Путь их простирался на мили и мили – совершенно пустынный, без единой легковушки или грузовика. Что вперед, что назад.
С ближней стороны дороги виднелись несколько домиков, заколоченная церковь Черного Камня Искупителя («Ну и название! – подумала Бекки. – Хотя, в конце концов, мы же в Канзасе!») и дряхлая дорожка для кегельбана, на которой, должно быть, последний раз играли в кегли еще в те времена, когда The Trammps своим Disco Inferno подожгли танцполы Америки. По другую сторону этого отростка Семьдесят третьего шоссе – абсолютно ничего, кроме высокой зеленой травы. Море травы уходило вдаль и сливалось с горизонтом, необъятным и неразличимым.
– Что за… – начала Бекки.
На ней была легкая курточка, расстегнутая посредине, на животе, уже заметно округлившемся. У Бекки подходил к концу шестой месяц.
Кэл, не глядя на нее, поднял руку. Смотрел он в сторону – в траву.
– Ш-ш-ш. Тише!
От домов доносились слабые обрывки музыки. Трижды меланхолично гавкнул пес: «Гав, гав, гав!» – и смолк. Кто-то вдалеке забивал гвоздь. И фоном для всех этих шумов звучал тихий, неумолчный шелест травы. Бекки показалось даже, что она видит  ветер: видит, как он подхватывает верхушки травы на другой стороне дороги, как травянисто-зеленые волны катятся прочь и исчезают вдали.
В тот самый миг, когда Кэл начал думать, что никто не кричал, им просто почудилось – не в первый раз обоим чудилось одно и то же, – крик раздался снова:
– Помогите! Пожалуйста, помогите! – И еще: – Я заблудился!
На сей раз брат и сестра обменялись взглядами понимающими и встревоженными. Трава на удивление высока (вообще-то и не могла  трава в апреле вымахать на шесть футов, – однако то, что такого не может быть, пришло им в голову позже. Намного позже.) Какой-то маленький мальчик, скорее всего из этого поселка напротив, забрел туда, потерял направление и теперь не может выбраться назад. Судя по голосу, ему лет семь-восемь: еще слишком мал ростом, чтобы подпрыгнуть и увидеть, куда идти.
– Надо его оттуда вывести, – сказал Кэл.
– Поставь машину на стоянке. Вон там, у церкви.
Кэл высадил Бекки на краю шоссе, а сам свернул на грязную стоянку при церкви Камня-Искупителя. Здесь уже были припаркованы несколько запыленных машин, ветровые стекла их ярко блестели на солнце. Все, кроме одной, казалось, провели на этой стоянке уже много дней, вероятно, даже недель. Но и на это брат и сестра не обратили внимания. И об этом вспомнили гораздо позже.
Пока Кэл ставил машину, Бекки перешла на другую сторону дороги. Приложила руки ко рту и закричала:
– Мальчик! Эй, мальчик! Ты меня слышишь?
Секунду спустя он откликнулся:
– Да! Помогите! Я здесь уже ЦЕЛУЮ ВЕЧНОСТЬ!
Бекки помнила, как судят о времени маленькие дети, и сказала себе, что «целая вечность» – должно быть, минут двадцать или около того. Прошлась по обочине, присматриваясь в поисках тропинки – сломанной или примятой травы там, откуда пришел мальчик, допустим, вообразив себя исследователем в джунглях или героем какой-нибудь дурацкой видеоигры, – но ничего такого не заметила. Ну и не страшно. Судя по голосу, мальчик находился спереди и слева, довольно близко от нее. Логично: если бы он забрел далеко в траву, даже с открытыми окнами и выключенным радио они бы его не услышали.
Бекки уже готова была спуститься с насыпи, как вдруг раздался второй голос: женский. Сиплый, надтреснутый. Такой, словно женщина только что проснулась и очень хочет пить.
– Нет! – закричала женщина. – Ради бога, не ходите сюда! Не надо! Пожалуйста! Тобин, милый, молчи! Не кричи! Он услышит!
– Эй! – крикнула Бекки. – Что у вас там происходит?
За спиной хлопнула автомобильная дверца. Кэл шагал через дорогу к ней.
– Мы заблудились! – вновь отозвался мальчик. – Пожалуйста! Помогите! Моя мама ранена! Помогите!
– Нет! – опять послышался голос женщины. – Не надо, Тобин, не надо!
Бекки оглянулась на Кэла, недоумевая, почему его еще нет рядом.
Он прошел по стоянке несколько десятков шагов и вдруг остановился у одной машины, издали напоминающей «Прайус» первого поколения. Она тоже была покрыта бледной пленкой дорожной пыли; пыль лежала и на ветровом стекле, мешая разглядеть, что творится в салоне. Кэл наклонился, прикрыл глаза рукой, как щитком, несколько секунд всматривался во что-то внутри. Выпрямился, нахмурившись, затем тряхнул головой, словно отгонял муху.
– Пожалуйста! – завопил мальчик. – Мы заблудились! Не можем выбраться!
– Тобин!.. – Женщина тут же закашлялась и умолкла, будто у нее слишком пересохло в горле.
Если только это не изощренный розыгрыш, то там, в траве, что-то очень и очень неладно. Сама того не сознавая, Бекки обхватила ладонями тугую, как бейсбольный мяч, округлость живота. Чувство, что охватило ее в тот миг, она не связала со снами, преследовавшими ее уже почти два месяца, – снами, которые не обсуждала даже с Кэлом. Там она ехала на машине по ночной дороге. И там, во сне, тоже кричал ребенок.
В два широких шага она спустилась с насыпи. Насыпь оказалась круче, чем выглядела сверху, и, остановившись у края травяного моря, Бекки поняла, что трава здесь еще выше, чем думалось ей поначалу. Пожалуй, ближе к семи футам, а не к шести.
Порыв ветра всколыхнул траву. С мягким шелестом по зеленому морю пробежала волна: стебли пригибались и распрямлялись.
– Не ищите нас! – снова женский голос.
– Помогите! – опять голос мальчика, противоречит ей, почти перекрикивает.
И он совсем близко. Вот здесь, слева! Не так близко, чтобы протянуть руку и схватить, – но точно не дальше десяти-двенадцати ярдов от дороги!
– Эй, парень! – позвала Бекки. – Я здесь. Просто иди в мою сторону. Ты уже почти на дороге. Почти вышел!
– Помогите! Помогите! Я не смогу вас найти! – надрывался детский голос, теперь уже совсем у нее под носом.
Вслед за криком послышался странный полусмех, полувсхлип, от которого у Бекки холодок пробежал по коже.
Кэл соскочил с насыпи одним прыжком, поскользнулся и едва не шлепнулся. Земля здесь была мокрой, и Бекки не спешила зайти в густую траву и вывести оттуда мальчика, потому что не хотела промочить шорты. Росу в такой высокой траве едва ли сушит солнце; скорее всего, там внизу просто болото.
– Ну что тут? – спросил Кэл.
– Там с ним женщина, – ответила Бекки. – И она говорит что-то странное.
– Ну где же вы?!
Мальчику даже кричать не приходилось – он точно стоял в нескольких футах от них! Бекки вгляделась в заросли, надеясь приметить среди зеленых стеблей цветное пятно его рубашки или штанов. Однако ничего не увидела.
– Вы идете? Пожалуйста! Я не могу отсюда выбраться!
– Тобин! – отчаянно закричала мать. Странное дело: ее голос теперь звучал далеко и как-то приглушенно. – Тобин, прекрати!
– Держись, парень! – решительно заявил Кэл и шагнул в траву. – Капитан Кэл спешит на помощь – та-да-дам!
Бекки к этому времени уже вытащила телефон и открыла рот, чтобы сказать Кэлу: может, не стоит туда лезть, давай вызовем полицию и подождем патрульных или еще кого-нибудь… Но Кэл сделал шаг, другой – и вот уже Бекки видела только мелькание в зарослях его джинсовой рубашки и шорт цвета хаки. Бог знает почему, только от мысли, что она может потерять Кэла из виду, у нее вдруг заколотилось сердце.
Однако она взглянула на экран черного смартфона-андроида. Пять делений – связь отличная. Набрала 911, нажала «звонок» – и, приложив телефон к уху, шагнула вслед за Кэлом.
В трубке раздался гудок, затем механический голос сообщил, что разговор записывается. Бекки сделала еще шаг вперед, боясь потерять из виду синюю рубашку и коричневые шорты. Ох уж этот Кэл – ни секунды не может подождать! Впрочем, как и она сама.
Мокрая трава гладила ее по блузке, по шортам, по голым ногам. «Одна молодая проказница , – зазвучало вдруг в голове, – сказала:  «Любиться мне нравится, как нигде, на траве: мягко там голове и приятно щекочется задница!»  Курсовую в первом семестре Бекки писала по лимерикам: потрудилась на совесть и сама своим сочинением гордилась, хотя заработала на нем только трояк с плюсом – да еще выучила массу тупых и не всегда приличных стишков, всплывающих в голове в самые неподходящие моменты.
Механический голос в трубке сменился человеческим:
– Девять-один-один, округ Кайова. Абонент, где вы находитесь и что с вами произошло?
– Я на Семьдесят третьем шоссе, – начала объяснять Бекки. – Не знаю, как называется поселок, но здесь есть церковь – «Камень Искупителя» или что-то вроде того… и заброшенный каток для роликов… или нет, кажется, это дорожка для кегельбана… в общем, тут какой-то мальчик потерялся в траве. Вместе с матерью. Мы услышали, как они зовут на помощь. Мальчик недалеко от дороги, мать подальше. Мальчик испуган, а мать говорит… – «говорит что-то странное», хотела закончить она, но не успела.
– Очень плохая связь! Пожалуйста, повторите свое…
И тишина. Остановившись, чтобы взглянуть на телефон, Бекки увидела одно деление. Пока смотрела, исчезло и оно, сменившись надписью: «НЕТ СВЯЗИ». Подняв глаза, Бекки заметила, что ее брат уже поглощен морем травы.
Над головой у нее, в тридцати пяти тысячах футов от земли, плыл самолет, оставляя за собой белый след.

↑

– Помогите! Помогите мне!
Мальчишка был близко, это точно, – но все же не так близко, как сперва показалось Кэлу. И чуть левее.
– Вернитесь на дорогу! – отчаянно закричала женщина. Теперь, наоборот, рядом звучал ее голос. – Возвращайтесь, пока еще можете!
– Мама! Мам! Они хотят помочь!
И вдруг мальчишка дико заорал. Крик его перерос в пронзительный, душераздирающий вопль, затем как-то задрожал и рассыпался звонким истерическим смехом. Послышался шум – звуки то ли борьбы, то ли панического бегства. Кэл рванул в ту сторону, уверенный – сейчас выскочит на прогалину и обнаружит, что там на парнишку, Тобина, и его мать напал какой-нибудь маньяк с ножом, вышедший из фильмов Тарантино. Пробежал ярдов десять и только успел сообразить, что, кажется, их проскочил, как трава обвила его левую лодыжку, и Кэл полетел носом вниз. Схватился за стебли, пытаясь удержаться на ногах, не помогло – лишь испачкал обе ладони, до запястий, липким зеленым соком. Рухнул плашмя на влажную илистую землю: грязь умудрилась забиться даже в нос. Отлично! Почему вокруг ни одного дерева, когда они так нужны?
Кэл поднялся на ноги.
– Эй, парень! Тобин! Покричи… – Он отфыркнул грязь из носа, обтер лицо ладонью и, вдохнув, ощутил клейкий сладковатый запах травы. Все лучше и лучше. Полный букет ощущений! – Давай, кричи! Женщина, и вы тоже!
Женщина молчала. Откликнулся Тобин:
– Помоги-и-ите! Пожа-а-алуйста!
Теперь парнишка кричал справа – и, похоже, ушел намного глубже в траву. Как такое может быть? Он же здесь был, совсем рядом, протяни руку – и схватишь!
Кэл обернулся, ожидая увидеть сестру, и не увидел ничего, кроме травы. Высокой  травы. Думал определить по следам, откуда прибежал – не было и следов. Только там, где он рухнул в грязь, зелень была примята, но уже распрямлялась. Смотри-ка, крутая трава у них здесь, в Канзасе! С ней так просто не справишься. Крутая… и высокая. 
– Бекки! Бек!
– Спокойно, я тут, – послышался ее голос, и у Кэла отлегло от сердца. Он не видел Бекки, но понимал, что через секунду увидит: она идет за ним по пятам. – Пыталась позвонить по 911, сигнал пропал, – недовольно объяснила она.
– Это не страшно. Главное, сама не пропади. – Повернувшись в другую сторону, Кэл приложил руки лодочкой ко рту и закричал: – Тобин!
Молчание.
– Тобин!!
– Что?!
Какого черта? Теперь звучит совсем издалека. Что он творит – идет пешком в Небраску?
– Вы идете?! Идите ко мне! Я не могу вас найти!
– ПАРЕНЬ, СТОЙ НА МЕСТЕ! – заорал Кэл так, что у него заболело горло. Прямо как на концерте «Металлики», только без музыки. – ПРОСТО СТОЙ НА МЕСТЕ! НИКУДА НЕ ХОДИ! МЫ САМИ К ТЕБЕ ПРИДЕМ!
Обернулся, ожидая увидеть за спиной Бекки – и снова увидел лишь траву. Кэл согнул колени и подпрыгнул. Разглядел дорогу (дальше, чем ожидал, – похоже, он пробежал довольно большое расстояние, сам того не осознав). Заметил церковь – Святого Хэнка Аллилуйи или как-то так, разбитую и заросшую травой дорожку для кегельбана… и все. Впрочем, он и не рассчитывал найти Бекки – в ней всего-то пять футов и два дюйма, однако надеялся хотя бы обнаружить ее следы. Однако ветер дул сильнее прежнего, ворошил высокие стебли, и тропинка в траве – если она и была – давно уже исчезла.
Кэл снова подпрыгнул. Всякий раз при приземлении под ногами у него влажно хлюпало. Опять не увидел ничего, кроме панорамы Семьдесят третьего шоссе, и ту всего на секунду. Это уже начинало бесить.
– Бекки! Какого черта? Ты где?

←

Бекки слышала, как Кэл что есть мочи кричит мальчишке: мол, стой на месте, никуда не ходи, мы сами к тебе придем! Неплохой план – если только ее идиот-братец наконец сам остановится и даст себя догнать. Бекки запыхалась, взмокла и, пожалуй, в первый раз по-настоящему ощутила, что беременна. Впрочем, радовало уже то, что Кэл близко, впереди и справа от нее.
«Похоже, Бекстер, с новенькими сникерсами тебе придется попрощаться!»
– Бекки! Какого черта? Ты где?
Так, а вот это уже странно. Голос по-прежнему доносится справа, но теперь скорее сзади. Как будто Кэл переместился ей за спину.
– Здесь, – ответила она. – И вот что: я встану на месте, а ты сам ко мне подойди. – Она взглянула на свой «андроид». – Кэл, у тебя связь есть?
– Понятия не имею. Я мобильник в машине оставил. Неважно, просто говори что-нибудь, я сейчас подойду.
– А как же мальчик? И его чокнутая мамаша? Она что-то совсем пропала.
– Давай друг друга найдем, а потом уже о них подумаем, ладно? – отозвался Кэл. Бекки хорошо знала брата, и сейчас его голос ей не понравился. Такой тон у него появлялся, когда он был чем-то обеспокоен и старался это скрыть. – Просто говори что-нибудь!
Бекки задумалась на секунду, а затем продекламировала, притопывая в такт по раскисшей земле:
– «Улыбались три смелые девицы на спине у бенгальской тигрицы, теперь же все три у тигрицы внутри, и улыбка на морде тигрицы!» 
– Хм, прикольно! – откликнулся Кэл.
Теперь он стоял прямо у нее за спиной, всего в нескольких шагах, и… да откуда такое облегчение? Боже правый, это всего лишь поле !
– Эй, где вы? – Мальчик. Совсем издалека. И в голосе больше не слышно смеха: голосок одинокий, напуганный. – Вы меня ищете? Мне страшно!
– ДА, ДА, ПОДОЖДИ! – заорал во всю глотку Кэл. – Бекки? Бекки, скажи еще что-нибудь!
Бекки положила руку на выпуклый живот (называть беременный живот «округлившимся» она не желала даже про себя, слишком уж это… из журнала «Пипл») и погладила.
– Ну вот тебе еще. «Молодая особа, чей нос рос, пока до земли не дорос…» 
– Стоп, стоп! Я как-то тебя проскочил.
В самом деле, теперь его голос доносился спереди! Бекки снова развернулась.
– Кэл, хватит тупить! Не смешно уже.
Во рту у нее пересохло. А когда Бекки сглотнула, оказалось, что пересохло и в горле. Ну когда глотаешь, а слюны нет, чувствуешь этакий щелчок? В машине осталась большая бутылка минералки без газа, и еще пара банок кока-колы на заднем сиденье. Бекки их прямо видела – красные банки с крупными белыми буквами.
– Бекки!
– Что?
– Здесь что-то не так.
– Ты о чем? – «Как будто я сама не знаю!» – добавила она про себя.
– Слушай меня. Подпрыгнуть можешь?
– Конечно, могу! А ты как думаешь?
– Я думаю, тебе летом рожать.
– Ну и что? Я же не… Кэл, куда ты пошел? Стой!
– Я не двигался, – ответил он.
– Ну как не двигался? Ты и сейчас куда-то уходишь!
– Заткнись и слушай. Я сосчитаю до трех. На счет три подними руки над головой, как судья на футбольном поле, и прыгай так высоко, как только получится! И я тоже подпрыгну. Увижу твои руки, пойму, где ты, и подойду к тебе. О’кей?
«Ты свистни – тебя не заставлю я ждать» , – всплыло вдруг в голове у Бекки. А это откуда? Какая-то народная песня… или не народная… но точно не лимерик. Откуда эта строчка, она не знала, но точно знала другое: даже сейчас, когда Кэл говорит, он продолжает от нее удаляться. Голос уходит все дальше и дальше.
– Бекки! Бек…
– Хорошо! – завопила она во все горло. – Давай!
– Один! – выкрикнул он. – Два! ТРИ!
В пятнадцать лет Бекки Демут весила восемьдесят два фунта – папа называл ее «перышком» – и выступала в школьной легкоатлетической команде. В то время она могла от одного конца школы до другого пройти на руках. Хотелось бы верить, что и сейчас ничего не изменилось; в глубине души, пожалуй, она была убеждена, что таким же «перышком» останется на всю жизнь. Бекки еще не свыклась с тем, что ей уже девятнадцать, она беременна… и вместо восьмидесяти двух фунтов весит сто тридцать. Ей хотелось взлететь над землей, раскинув руки, свободно и легко – «Хьюстон, разрешаю взлет!» – однако на деле это оказалось не легче, чем прыгать с ребенком на спине. Впрочем, почти так оно и было.
Лишь на мгновение глаза ее оказались над уровнем травяного моря, и Бекки смогла увидеть, откуда пришла. Но и этого кратчайшего мига было достаточно, чтобы у нее перехватило дыхание.
Кэл и дорога. Кэл… и дорога. 
Она приземлилась – тяжело, ногами от пяток до колен болезненно ощутив удар о землю. Под левой стопой что-то заскользило, Бекки не удержалась и тяжело плюхнулась в вязкую черную грязь.
Она была уверена, что вошла в траву шагов на двадцать. Самое большее – на тридцать. Дорога совсем недалеко – до нее можно мяч докинуть! А оказалось, что между ней и дорогой целое футбольное поле – или, пожалуй, даже побольше. Потрепанный красный «Датсун», стоявший ближе всего к шоссе, выглядел крохотным, как коробок спичек. Сто сорок ярдов травы – мягко колышущегося зеленого океана – отделяли Бекки от черного асфальтового покрытия.
Первая мысль ее была: «Нет! Не может быть! Мне показалось».
А вторая – о неопытной пловчихе, захваченной отливом, которую уносит все дальше от берега, а она и не замечает, что попала в беду, пока не начинает кричать, а на берегу ее никто не слышит.
Невероятное, невозможное расстояние до шоссе ее потрясло; но и Кэл – его она тоже успела увидеть – сбил с толку не меньше. И не потому, что ушел слишком далеко. Нет: он был как раз близко! Она видела, как он вынырнул из травы меньше чем в десяти футах! Почему же обоим приходится кричать во всю мочь, чтобы услышать друг друга?
Бекки все сидела в грязи: липкой, мягкой, теплой, словно материнская утроба. В траве сердито жужжали насекомые.
– Осторожнее! – донесся издалека крик мальчика. – Вдруг вы тоже потеряетесь?
А следом – короткий взрыв смеха, этакий развеселый нервный смешок. Смеялся не Кэл – и на сей раз не мальчик. И не его мать. Смех донесся откуда-то слева и стих, поглощенный неумолчной песнью насекомых. Мужской смех. И как будто… пьяный?
Бекки вдруг вспомнилось, как Безумная Мамаша кричала: «Тобин, милый, молчи! Он услышит!»
«Да что за херня?!»
– Да что за херня?! – заорал Кэл, словно прочел ее мысли.
Неудивительно: у них всегда так было. «У Кэла и Бекки одна голова на двоих», – говаривал мистер Демут. «Два сапога пара», – добавляла миссис Демут.
Наступило короткое молчание: лишь тянули свое «ж-ж-ж-ж…» насекомые и шелестел ветер в траве. А затем снова, во всю мощь легких:
– ЧТО ЗА ХЕРНЯ ЗДЕСЬ ТВОРИТСЯ?!

↓

Примерно пятью минутами позже Кэл ненадолго потерял голову.
Случилось это после того, как он попробовал один эксперимент. Подпрыгнул, выглянул на дорогу, затем подождал и, сосчитав до тридцати, подпрыгнул и взглянул еще раз.
Приверженцы строгой точности, пожалуй, здесь возразят: раз уж Кэлу пришел на ум такой эксперимент, значит, он уже  начал терять голову. Но к тому моменту реальность для него стремительно превращалась во что-то вроде грязи под ногами – такое же нестойкое и ненадежное. Самая простая вещь – найти сестру, идя на ее голос, – ему не удавалась: когда он шел налево, голос звучал справа, стоило повернуть направо – голос перемещался налево. И в какую бы сторону он ни шел, кажется, все удалялся и удалялся от дороги.
Он подпрыгнул и сфокусировал взгляд на шпиле церкви – ярко блестящем копье, вознесенном в синее, почти безоблачное небо. Странно: сама церковь бедненькая, а шпиль как у собора. «Кучу денег, наверное, на него потратили», – подумал он. Хотя отсюда, с расстояния примерно в четверть мили (что само по себе безумие – он прошел никак не больше сотни футов!), Кэл не видел ни заколоченных окон, ни облупившейся краски на стенах. Не мог разглядеть даже собственную машину, стиснутую на стоянке меж других, таких же неразличимых. Впрочем, разглядел пыльный «Прайус» в первом ряду. И очень постарался не вспоминать о том, что заметил у этого «Прайуса» на пассажирском сиденье – деталь из дурного сна, о которой Кэл не готов был размышлять прямо сейчас.
После первого прыжка Кэл повернулся так, чтобы стоять к шпилю лицом. В нормальном мире осталось бы только пойти к нему по прямой, время от времени подпрыгивая, проверяя, где ты, и при необходимости корректировать курс. Идешь, идешь – и выходишь прямиком к ржавому, словно побитому оспинами дорожному знаку между церковью и кегельбаном, пятиугольному белому знаку с желтой окантовкой, на котором написано что-то вроде «ОСТОРОЖНО, ДЕ…» Что именно написано, Кэл разглядеть не мог – очки он тоже оставил в машине.
Он приземлился обратно на размякшую землю и стал ждать.
– Кэл! – донесся откуда-то сзади голос сестры.
– Подожди! – рявкнул он.
– Кэл! – снова позвала она, теперь слева. – Мне говорить? – Он не отвечал; и Бекки начала декламировать без особого энтузиазма, теперь откуда-то спереди: – «Жил на свете старик в бороде, говорил он: я знал, быть беде…» 
– Просто заткнись и подожди! – заорал Кэл.
В горле у него пересохло; сглотнуть получилось с трудом. Было уже часа два, солнце стояло прямо над головой: он ощущал его палящий жар на коже головы, кажется, чувствовал даже, как обгорают уши. Он всегда легко обгорал. Пожалуй, если бы здесь нашелся глоток воды – если бы Кэл догадался взять с собой воду или колу из машины, – было бы легче. Он бы так не… не беспокоился.
В траве сверкали капли росы – сотня миниатюрных увеличительных стекол, отражающих и преломляющих свет.
Десять секунд.
– Мальчик! – позвала Бекки, теперь снова откуда-то справа. (Нет. Нет! Она не двигается! Это все у тебя в голове! Держи себя в руках!) Голос звучал сипло, словно ей тоже хотелось пить. – Ты меня слышишь?
– Да! Вы нашли маму?
– Нет еще! – взревел Кэл, вдруг сообразив, что мамашу они в самом деле уже давно не слышат. Хотя, честно говоря, сейчас это его не особо волновало.
Двадцать секунд.
– Мальчик! – теперь Бекки снова кричит сзади. – Все будет хорошо!
– А папу вы не видели?
«Новый игрок на поле, – подумал Кэл. – Класс! Интересно, кто тут еще найдется, если поискать? Уильям Шатнер, Майк Хаккаби, Ким Кардашьян, тот парень, что играл Опи в «Сынах анархии», и вся команда из «Ходячих мертвецов»!»
Он прикрыл глаза – и в тот же миг ощутил головокружение, как будто стоял на верху приставной лестницы, а лестница зашаталась и начала падать. Черт! Вот «Ходячих мертвецов» вспоминать не стоило. Кэл открыл глаза – обнаружил, что раскачивается на каблуках, и с некоторым усилием выпрямился и замер неподвижно. Пот щекотал ему лицо.
Тридцать. Тридцать секунд он простоял на одном месте. Может, подождать полную минуту? Впрочем, Кэл понял, что дольше ждать не сможет, и подпрыгнул, чтобы взглянуть на церковь еще раз.
Внутренний голос – тот, который Кэл изо всех сил старался не слушать – подсказывал, что именно он увидит. «Кэл, старина, – нашептывал он почти весело, – все здесь движется, и ты тоже! Трава плывет, и ты вместе с ней. Наконец-то ты, братишка, стал един с природой!»
Когда усталые ноги снова вознесли Кэла в воздух, он увидел шпиль церкви слева  от себя. Ненамного, однако определенно левее. Кэл сдвинулся относительно церкви вправо – так, что видел теперь не переднюю сторону дорожного знака, а его серебристый алюминиевый зад. А кроме того – в этом он не был уверен, но, кажется, дорога еще немного отдалилась. Как будто, считая до тридцати, он сделал несколько шагов назад.
Где-то снова залаяла собака: «Гав, гав!» Где-то играло радио. Кэл не мог различить мелодию, только ритмичный звук басов. Насекомые тянули свою единственную безумную ноту.
– Да ладно! – сказал Кэл вслух.
Привычки говорить с самим собой за ним не водилось. Даже напротив: подростком он увлекался буддистскими практиками и гордился тем, как надолго ему удавалось останавливать внутренний диалог. Сейчас же говорил вслух и сам этого не замечал.
– Блин, ерунда какая-то! Такого не может быть!
Он не только говорил, но и шел – шел к дороге, тоже едва это замечая.
– Кэл! – закричала Бекки.
– Такого не может быть! – решительно повторил Кэл, продираясь сквозь траву.
Нога за что-то зацепилась, и он упал на колени в лужицу болотистой воды. Горячая вода – не тепловатая, а по-настоящему горячая, как в ванне, – плеснулась ему на ширинку, и на миг Кэлу показалось, что он обмочился.
Вот это, пожалуй, и стало последней соломинкой. Он вскочил на ноги и побежал. Трава хлестала его по лицу – жесткая, с острыми краями. Одно зеленое лезвие хлестнуло под левым глазом, и Кэл ощутил острую боль, словно от укуса насекомого. От боли неловко отдернулся и побежал еще быстрее – как только мог.
– По-мо-ги-те! – снова раздался голос мальчика.
И что бы вы думали? «Помо…» – донеслось слева, а «…гите» – справа, словно в каком-то канзасском «долби-стерео»!
– Такого не может быть! – закричал Кэл. – Не может быть! Твою мать! Не может быть! Не может быть!
Слова слились в одно неразборчивое «неможбыть»; он и сам понимал, что орет полную чушь, что это глупо, но не мог остановиться.
Снова зацепился за что-то и упал, тяжело, не успев подставить руки. Теперь вся одежда его была в грязи – в темной, густой, теплой грязи, видом и даже запахом напоминающей фекалии.
Кэл поднялся, пробежал еще пять шагов, и тут трава обвилась вокруг ног – ощущение, точно он ступил в колючую проволоку, – и черт его побери, если не грохнулся в третий раз! В голове загудело, словно там обосновался рой мух.
– Кэл! – кричала где-то вдалеке Бекки. – Кэл, стой! Стой!
«В самом деле. Пора остановиться. Пока не начал орать «помогите!» вместе с мальчишкой гребаным дуэтом!»
Он судорожно глотнул воздуха. Сердце мчалось галопом. Подождал, пока стихнет гудение в голове, – но скоро понял, что это не в голове. Это настоящие мухи. Крупные зелено-голубые мухи стремительно влетают в траву и вылетают. Целый рой вьется над чем-то впереди, скрытым желто-зеленой завесой.
Кэл раздвинул стебли руками, взглянуть, что там.
В грязной луже на боку лежал пес – кажется, золотистый ретривер. Падальные мухи покрывали его сырую золотисто-коричневую шерсть почти сплошным ковром. Раздутый язык вывалился из пасти, глаза выкатились из орбит, словно мутные мраморные шарики. В шерсти блестела ржавеющая табличка на ошейнике. Кэл снова взглянул на язык, покрытый чем-то зеленовато-белым – не хотелось думать, что это. Мокрая, свалявшаяся, кое-где раздутая шкура пса напоминала грязный золотистый ковер, небрежно брошенный на груду костей. Кое-где густую длинную шерсть колыхал теплый ветерок.
«Держи себя в руках!» Мысль его собственная – но прозвучавшая в голове спокойным, уверенным голосом отца. Пожалуй, это помогло. Скользнув взглядом на вспоротое брюхо пса, Кэл заметил там оживленное движение. Клубок червей. Точь-в-точь таких, какие пировали на недоеденных гамбургерах на пассажирском сиденье «Прайуса». Гамбургеры явно лежали там уже несколько дней. Люди, сидевшие в машине, оставили их там, думая, что скоро вернутся, – и не вернулись, так и не вернулись, и…
«Держись, Кэлвин! Если не ради себя – хотя бы ради сестры!»
– Все нормально, – ответил он отцу. – Держусь.
Выпутал ноги из жесткой травы с острыми краями – она, казалось, не хотела его отпускать – и поднялся.
– Бекки! Где ты?
Долгое молчание – такое долгое, что сердце его успело сорваться с обычного места и ухнуть в пятки. И наконец, из какой-то невероятной дали:
– Здесь! Кэл, что нам делать? Мы заблудились!
Кэл на миг прикрыл глаза. «Это же мальчик должен говорить! – мелькнула мысль, а следом за ней другая, почти забавная: – Этот мальчик – я».
– Будем кричать, – ответил он, направляясь туда, откуда раздавался ее голос. – Перекрикиваться, пока друг друга не найдем.
– Так пить хочется! – На этот раз голос прозвучал намного ближе.
Кэл этому не поверил. Своему слуху он больше не доверял.
– Мне тоже. Но, Бек, мы отсюда выберемся. Главное – не паниковать.
В том, что уже успел запаниковать – пусть и ненадолго, – Кэл ей признаваться не собирался. В конце концов, она ему так и не призналась, от кого залетела, так что квиты. У него теперь тоже есть свой секрет.
– А как же мальчик?
Черт, ее снова почти не слышно! Чересчур перепуганный, чтобы соблюдать политес, Кэл, не раздумывая и на предельной громкости, выпалил то, что думал на самом деле:
– На хер мальчика, Бекки! Самим бы выжить!

↓

В высокой траве терялись направления, терялось само время. Мир Дали с долби-стереозвуком. Брат и сестра шли на голоса друг друга, словно усталые дети, которым лишь упрямство мешает бросить игру и пойти ужинать. Голос Бекки звучал то ближе, то дальше, но Кэл так ее и не увидел. Иногда в их крики вклинивался мальчик, по-прежнему зовущий на помощь: однажды его голос раздался так близко, что Кэл нырнул в траву, раскинув руки, надеясь его схватить, – но там не было никакого мальчика. Лишь дохлая ворона без головы и с одним крылом.
«Здесь нет ни утра, ни вечера, – думал Кэл, – только вечный полдень». Но в тот самый миг, как у него возникла эта мысль, он заметил, что и небо над головой, и грязь, хлюпающая под промокшими ногами, становятся темнее.
«Будь у нас тени, – подумал он, – они бы сейчас удлинились, и мы могли бы по теням определять направление». Однако здесь, в высокой траве, не было теней. Кэл взглянул на часы – и без особого удивления обнаружил, что они остановились, несмотря на автоматический завод. Их остановила трава. В этом он не сомневался. Паранормальная трава, обладающая собственной злой волей. Они сошли с дороги – и оказались в каких-то, мать его, «Секретных материалах».
Прошло еще бог знает сколько времени, и он услышал, что Бекки разрыдалась.
– Бек? Бек!
– Кэл, мне надо отдохнуть. Надо присесть. Как же пить хочется! И у меня судороги.
– Схватки?
– Наверное, схватки. Господи, что, если у меня случится выкидыш прямо здесь, в этом проклятом поле?!
– Просто сядь и посиди, – приказал он. – Это пройдет.
– Спасибо, доктор! Я… – Пауза. А затем отчаянный крик: – Не подходи! Не подходи! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!
Кэл думал, что уже не в силах бежать, – но тут побежал.

↓

Даже в потрясении и ужасе Бекки сразу поняла, кто тот сумасшедший, что, раздвинув стебли травы, вышел ей навстречу.
Одет он был как турист – в светлые брюки и заляпанные грязью кроссовки, но больше всего выдавала его футболка. Хоть она и была вся в грязи и в какой-то засохшей коричневой корке, скорее всего в крови, – Бекки ясно видела изображение шара, сплетенного из крученых веревок, и надпись над ним, почти нечитаемую, хотя и так понятную: «КРУПНЕЙШИЙ В МИРЕ ПЕНЬКОВЫЙ МЯЧ, КАУКЕР-СИТИ, КАНЗАС». У нее самой в чемодане лежала такая же.
Папа Тобина. В грязи и засохшей крови, окутанный облаком сложносоставной вони.
– Не подходи! – Бекки вскочила на ноги, инстинктивно прикрыв руками живот. – Не подходи! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!
Папа ухмыльнулся. У него была щетина на щеках и очень красные губы.
– Спокойно, спокойно! Хочешь познакомиться с моей женой? Или что? Хочешь отсюда выбраться? Нет ничего проще!
Бекки смотрела на него с открытым ртом. Где-то вдалеке кричал Кэл, но она не обращала внимания.
– Если ты знаешь, как отсюда выйти, – сказала она, – почему ты еще здесь?
Он хихикнул.
– Здраво рассуждаешь! Только ошиблась в выводе. Мне надо состыковаться со своим мальчишкой. Жену уже нашел. Хочешь на нее посмотреть?
Бекки промолчала.
– Ладно, – проговорил он и, повернувшись, углубился в траву.
Сейчас он исчезнет… и тут Бекки вдруг охватила паника. Отец Тобина явно ненормальный – достаточно взглянуть ему в глаза, достаточно вслушаться в то, какие звуки издает его речевой аппарат… и все же, это хотя бы живой человек. 
– Ах да! – вдруг обернулся он к ней с той же широкой улыбкой. – Забыл представиться. Извини. Росс Хамболт, занимаюсь недвижимостью. В Покипси. Жена Натали, сын Тобин. Отличный парень, такой сообразительный! А ты Бекки. Твой брат – Кэл. Что ж, Бекки, это твой последний шанс. Иди за мной – или сдохнешь. – Взгляд его скользнул к ее животу. – Вместе с малышом.
«Не верь ему!»
Бекки и не верила. Однако все равно пошла следом – как надеялась, на безопасном расстоянии.
– Куда мы идем?
– Бекки! Бекки! – надрывался где-то вдали Кэл.
Надо бы ответить, но у нее слишком пересохло в горле.
– Я, как и вы двое, заблудился здесь в траве. А потом поцеловал камень – и сразу нашелся. – Полуобернувшись, он блеснул плутовато-безумными глазами. – Обнял и поцеловал. Вш-ш-ш-ш! И сразу все увидел. Там еще такие маленькие танцоры. Прикоснешься – и все увидишь. Ясно как день. Выйти на дорогу? Легко! А жена моя здесь, неподалеку. Тебе обязательно надо с ней познакомиться. Она у меня лапочка. В постели просто тигрица! «Улыбались три смелые девицы, на спине у бенгальской тигрицы: теперь же все три…»  – ну сама знаешь, где они теперь! – И он подмигнул.
В старших классах Бекки ходила на курсы самообороны для девушек. И сейчас отчаянно пыталась вспомнить хоть какие-нибудь приемы. Вспоминалось только одно…
Глубоко в правом кармане шорт лежали ключи. Самый длинный и толстый – от входной двери дома, где они с братом выросли. Бекки отделила его от остальных, сжала между большим и указательным пальцем.
– Вот и она! – радостно объявил Росс Хамболт, раздвигая высокую траву обеими руками, словно исследователь в каком-нибудь старом фильме. – Натали, смотри, кого я тебе привел! Ну-ка, поздоровайся!
Сквозь прогал Бекки сразу увидела кровь на траве, много крови, и хотела остановиться, да только ноги сами несли ее вперед, а Росс даже отступил, чтобы дать ей дорогу, тоже как в каком-нибудь старом фильме, где галантный ухажер говорит: «После тебя, куколка!» – и они вместе под звуки джаза входят в шикарный ночной клуб; но здесь не было ночного клуба; здесь на истоптанной траве лежала Натали Хамболт (если ее действительно так звали), вся изломанная, с выкаченными глазами, с задранной юбкой, обнажающей широкие рваные раны на бедрах, – о, теперь Бекки, кажется, поняла, почему у Росса такие красные губы; а одна рука у Натали была выломана из плеча, оторвана и лежала футах в десяти, тоже вся изорванная и изгрызенная, и смятая трава вокруг уже распрямлялась, и кровь была такой яркой, такой алой, потому что…
«Потому что она умерла совсем недавно, – поняла вдруг Бекки. – Мы же слышали ее крик. Мы слышали, как она умирала!»
– Мы с семьей тут уже не первый день, – дружеским, доверительным тоном сообщил Росс Хамболт, и пальцы его, в зеленых пятнах травяного сока, легли ей на горло. – Проголодались изрядно, знаешь ли. А «Макдоналдсов» не видать. На сотню миль ни одного «Макдака»! Воды хватает: правда, вода тут грязная, хрустит на зубах, да еще и чертовски теплая, но через некоторое время это тебя уже не волнует. А вот с едой как быть? Но сейчас-то я наелся! Нажрался от пуза! – И, щекоча ее своей щетиной, прошептал в самое ухо: – Хочешь увидеть камень? Хочешь возлечь на него нагой, и ощутить меня в себе под шутихами звезд, и слушать, как трава выпевает наши имена? Поэтично вышло, а?
Она попыталась набрать воздуху в грудь, чтобы закричать, – ничего не получилось. В легких наступила внезапная, ужасающая пустота. Большими пальцами Росс надавил ей на гортань, перекрыв доступ воздуха. Он ухмылялся: зубы были в крови, язык запачкан чем-то желто-зеленым. Изо рта несло кровью и почему-то свежеподстриженной лужайкой.
– Знаешь, трава многое может рассказать. Надо только научиться слушать. Научиться ее языку. Камень знает все, милая моя, камень тебя научит. Увидишь камень – сама все поймешь. У этого камня я в два дня научился большему, чем за двадцать лет учебы. «Двадцать лет учебы, а теперь ночная смена…»  – кто это пел, Дилан, что ли?
Он потянул ее назад. Бекки выгнула спину, словно травяной побег на ветру, чувствуя на лице его смрадное дыхание.
– Как там в песенке поется? «Есть очень старый камень, в нем добрый дух живет…»  Так вот что я тебе скажу. Здесь, посреди поля, и стоит этот добрый старый камень – и он хочет пить.  Он работает здесь в ночную смену с тех пор, как на Осаге-Куэста начали охотиться краснокожие. Нет, даже раньше. С тех пор, как в последний ледниковый период его принес сюда ледник. Так-то, девочка. И он зверски хочет пить. 
Бекки хотела ударить его коленом по яйцам, однако на это совсем не было сил. Ей удавалось лишь поднять ногу на несколько дюймов и опустить. Поднять и опустить. Поднять и опустить. Казалось, она в замедленном ритме топает ногой, словно лошадь, которой не терпится выйти из конюшни.
По краям поля зрения вспыхивали созвездия черных и серебристых огоньков. «Шутихи звезд», – подумала она. Это странно завораживало: смотреть, как у тебя перед глазами рождаются и умирают, вспыхивают и гаснут новые вселенные. Бекки понимала: скоро погаснет и она сама – и эта мысль не пугала, не требовала немедленных действий.
Откуда-то из дальнего далека звал ее Кэл. Если до того он был в Манитобе – сейчас, наверное, там, в Манитобе, спустился в шахту.
Бекки сжала в руке кольцо с ключами. Острые зубцы вонзились ей в ладонь.
– Он очень хочет пить, этот старый камень, – продолжал Росс. – Сладка ему кровь, но слезы еще слаще! А если я оттрахаю тебя на этом камне, он получит и то и другое. Но надо спешить. Не хотелось бы, сама понимаешь, заниматься такими вещами на глазах у ребенка!
Он снова дыхнул ей в лицо травянистой вонью; и в этот миг она вытащила руку из кармана, зажав ключ большим и указательным пальцами, и ткнула Россу Хамболту в лицо. Хотела просто отодвинуть его подальше, чтобы не дышал на нее, – она не могла больше выносить эту вонь. Ткнула бессильно, вяло, можно сказать, почти по-дружески; однако острый зубец ключа проехался из-под левого глаза по щеке, оставляя за собой извилистый кровавый след.
Росс поморщился и отдернул голову. На миг хватка ослабла; он перестал сжимать ей горло. Мгновение спустя снова сжал пальцы, однако Бекки успела судорожно втянуть в себя воздух. Искры – шутихи звезд – вспыхивающие и меркнущие на периферии ее зрения, погасли. В голове прояснилось так внезапно, так резко, словно кто-то вылил ведерко холодной воды в лицо. Она опять его ударила, на сей раз с размаху, и вонзила ключ в глаз. Костяшки ее пальцев встретились с костями черепа; ключ пробил роговицу и вспорол глазное яблоко.
Росс не закричал. Скорее издал какой-то собачий звук, полурык, полулай, и сильно толкнул ее в сторону, стараясь сбить с ног. Руки у него облезали, сожженные солнцем; оказавшись с ним вплотную, лицом к лицу, Бекки заметила, что и лицо сильно обожжено – с носа, шелушась, слезает кожа. Он рычал и скалил зубы, испачканные зеленым и розовым.
Бекки уронила руку. Ключ не упал: он по-прежнему торчал из глазницы, другие ключи болтались на кольце и били Росса по щетинистой щеке. Всю левую сторону лица заливала кровь, глазница превратилась в кровавую дыру.
Травяное море забурлило вокруг них. Поднялся ветер, и высокие стебли били и стегали Бекки по спине и по ногам.
Он ударил ее коленом в живот – мощно, словно дубиной. Бекки ощутила боль и нечто иное, хуже боли, внизу живота. Спазм, судорожное сокращение мышц, будто во чреве у нее узловатая веревка и кто-то сильно за нее дернул – куда сильнее, чем следовало.
– Бекки! Девочка моя! – с безумным весельем в голосе вскричал Росс. – Посмотри на себя! Ты же вся в траве! Ты вся – трава!
И снова ударил ее в живот, и еще раз; и с каждым ударом повторялся этот черный гибельный взрыв внутри. Мелькнуло в голове: «Он убивает ребенка!» Что-то потекло по левой ноге – Бекки не могла сказать, кровь или моча.
Они плясали вместе, беременная и одноглазый безумец. Плясали, скользя на мокрой траве, и он все не отпускал ее горло. Вдвоем, шатаясь и спотыкаясь, они двигались полукругом вдоль тела Натали Хамболт. Бекки видела, что слева от нее лежит мертвая, видела бледные, окровавленные, искусанные бедра, и задранную и скомканную джинсовую юбку, и «бабушкины» трусы, запятнанные травой. И руку – оторванную руку в траве, прямо под ногами у Росса Хамболта. Грязная искусанная рука (как он отделил ее от тела? Неужели просто оторвал?) лежала ладонью вверх, согнув пальцы с грязью под обломанными ногтями.
Бекки бросилась на Росса, навалилась всем телом. Он шагнул назад, наступил на руку, и та повернулась у него под ногой. Росс издал гневный сиплый рык и повалился наземь, увлекая Бекки за собой. Горло ее он не отпускал, пока не упал на землю, звучно лязгнув зубами.
Большую часть удара Росс принял на себя; его рыхлое тело – тело немолодого семейного клерка из пригорода – смягчило для нее падение. Бекки оттолкнулась, спрыгнула с него и на четвереньках поползла прочь.
Ползти она быстро не могла. Ее тошнило, страшная тяжесть гнула к земле, внутри все пульсировало и сжималось, словно она проглотила мяч.
Росс схватил ее за ногу и дернул. Бекки упала плашмя на живот – на свой избитый, болезненно пульсирующий живот. Невыносимая боль пронзила ее, точно копьем; казалось, внутри что-то разрывается. Подбородок стукнулся о мокрую землю. Черные мушки заплясали перед глазами.
– Куда собралась, Бекки Демут? – Она не называла свою фамилию. Ему неоткуда это знать. – Я ведь тебя везде найду! Трава покажет, где ты прячешься, пляшущие человечки приведут меня к тебе! Иди сюда! Не нужно тебе ехать в Сан-Диего, незачем решать, что делать с ребенком, – все уже решено!
Зрение ее прояснилось, и прямо перед собой, на примятой траве, Бекки увидела соломенную женскую сумочку. Все ее содержимое, вывернутое, валялось рядом, и среди прочего – маленькие маникюрные ножнички, даже скорее щипчики. Лезвия их были в засыхающей крови. Бекки не хотела думать о том, что делал этими ножницами Росс Хамболт – и о том, что могла бы сделать она сама.
Не хотела – однако сжала их в руке.
– Сюда, я сказал! – рявкнул Росс Хамболт. – Быстро, сука! – И дернул ее за ногу.
Бекки извернулась и бросилась на него, зажав в кулаке маникюрные ножницы Натали Хамболт. Ударила в лицо: раз, и другой, и третий – пока он не закричал. Крик боли скоро превратился в истерический смех, полный безудержного безумного веселья, а потом затих.
«Мальчик тоже смеялся», – подумала Бекки. А дальше ничего не думала довольно долго. Пока не взошла луна.

→

При свете угасающего дня Кэл сидел в траве, смахивая слезы со щек.
Нет, он не ревел. Просто плюхнулся на землю – после того как бог знает сколько блуждал в траве и звал Бекки, давно уже переставшую ему отвечать, – и дыхание его сделалось затрудненным, а глаза зачесались и переполнились влагой.
Над головой догорал величественный закат. Бескрайнее синее небо к востоку становилось все темнее и темнее, пока не погрузилось полностью во тьму, а на западе, над церковью, заполыхало адским пламенем. Церковь Кэл все еще видел – время от времени, когда находил в себе силы подпрыгнуть и убеждал себя, что в этом есть какой-то смысл.
Сникерсы промокли насквозь и отяжелели. Ныли ноги. Зудели бедра с внутренней стороны. Кэл снял правый сникерс, вылил из него ручеек грязной воды. Он был без носков, и собственная босая нога показалась ему мертвенно-белой, тошнотворной, словно у утопленника.
Снял второй сникерс, хотел вылить воду и из него, поколебался – затем поднес тапок к губам и втянул грязную воду со вкусом собственных потных ног.
Далеко, далеко в траве он слышал голоса Бекки и Мужика. Мужик с бесшабашным пьяным весельем в голосе что-то ей растолковывал, но Кэл почти не разбирал слов. Что-то о камне. О пляшущих человечках. О том, что кто-то хочет пить. Строчка из старой песни. Как там? «Двадцать лет работы, а теперь ночная смена…»  Нет, как-то иначе. Но вроде того. В народных песнях Кэл не особо разбирался – предпочитал Rush, и через всю страну они ехали под звуки Permanent Waves.
Потом он услышал, как двое дерутся в траве, услышал сдавленные крики Бекки, услышал, как Мужик рычит на нее. А затем раздались вопли – душераздирающие вопли, в которых, однако, звучало какое-то безумное веселье. И кричала уже не Бекки. Кричал Мужик.
К тому моменту Кэл впал в истерику. Бежал, прыгал, звал ее, сам не понимая, что делает, – пока наконец не взял себя в руки, не заставил остановиться и прислушаться. Согнулся, упираясь руками в колени и тяжело дыша, с иссохшим от жажды горлом, и сосредоточился на тишине.
На шепоте травы.
– Бекки! – снова сипло крикнул он. – Бекки!
Ни звука – лишь ветер шелестит в стеблях.
Он прошел еще немного. Снова позвал. Потом сел. И очень старался не плакать.
А над головой догорал величественный закат.
Кэл обшарил карманы: в сотый раз, совершенно безнадежно, преследуемый мечтой о завалявшейся где-нибудь пластинке «Джуси Фрут». Упаковку «Джуси Фрут» он купил в Пенсильвании, но они вдвоем с Бекки прикончили ее задолго до границы Огайо. «Джуси Фрут» – пустая трата денег. Чистый сахар с апельсиновым привкусом, хватает его на четыре укуса, и…
…нащупал твердый картон и извлек на свет коробок спичек. Кэл не курил, спички раздавали бесплатно в винном магазинчике через дорогу от Железного Дракона в Вандалии. Вот и он сам на коробке – стальная зверюга тридцати пяти футов в длину. Бекки и Кэл накупили жетонов и почти весь вечер «кормили» Дракона, а он в благодарность извергал из ноздрей горящий пропан. Кэл представил себе, как этот дракон садится в поле, выпускает струю огня. От удовольствия у него даже голова закружилась.
Он повертел спичечный коробок в руке, раздумывая.
«Сжечь поле, – говорил он себе. – Сжечь это гребаное поле на хрен!» Высокая трава, скормленная огню, пойдет путем всея соломы.
Кэл воображал реку горящей травы, представлял, как она рассыпает искры, как взлетают в воздух, кувыркаются и падают обрывки горящих стеблей. Образ был такой яркий, что, прикрыв глаза, он, кажется, даже ощущал запах – вонь горящей зелени, мерзкий и сладостный запах конца лета.
А если огонь погубит его самого? Или обрушится на Бекки? Что, если она лежит сейчас где-нибудь без сознания – и очнется от того, что пламя жжет ей волосы?
Нет. Бекки должна остаться в безопасности. И сам он тоже. Вот что придумал Кэл: он напугает  траву, сделает ей больно, покажет, что с ним лучше не шутить, – и тогда она его отпустит. Отпустит их обоих. Ведь каждый раз, когда влажный стебель касался его щеки, Кэл чувствовал, что трава его дразнит, играет с ним.
Поднявшись на ноющих ногах, он начал рвать траву. Это оказалось нелегко – трава была старая и жесткая, с острыми краями, резавшими руки; однако он вырвал несколько стеблей, свернул их в нечто вроде бублика и опустился перед ним на колени, словно кающийся грешник перед личным алтарем. Достал одну спичку, чиркнул по коробку, прикрывая ладонью, чтобы ее не задул ветер. Вспыхнуло пламя. Кэл держал спичку у самого лица, так, что чувствовал запах горящей серы.
Едва он поднес ее к тяжелой влажной траве, пропитанной соками, гнущейся под тяжестью никогда не высыхающей росы, – спичка угасла.
Трясущейся рукой Кэл зажег следующую.
Коснувшись травы, она зашипела и потухла тоже. Кажется, у Джека Лондона был похожий рассказ.
Еще одна. И еще. Каждая спичка, касаясь мокрой травы, выпускала пухлый белый дымок и гасла. Одна даже и травы не коснулась – ее сразу потушил ветер.
Наконец, когда осталось всего шесть спичек, Кэл зажег одну, а затем в отчаянии поднес ее к самому коробку. Коробок вспыхнул мгновенно, ярким белым пламенем, и Кэл уронил его на сплетенную, кое-где опаленную, но все еще влажную траву. На секунду верхушка массы желто-зеленых стеблей занялась, полыхнула ярким огнем.
В следующий миг спичечный коробок прожег в сырой траве дыру, упал в мокрую грязь и погас.
В безобразном, тошнотворном отчаянии Кэл пинал горелую траву. Сейчас это был единственный способ не заплакать.
Потом он сел, зажмурившись и уткнувшись лбом в колени. Кэл устал и хотел отдохнуть, хотел лечь на спину и смотреть, как в небе загораются звезды. Только мерзко было ложиться в эту липкую вязкую грязь, пачкать в ней спину и волосы. Он и без того весь в грязи, и босые ноги изрезаны жесткой травой. Кэл подумал было о том, чтобы, пока не совсем стемнело, еще раз попробовать выйти на дорогу – однако понял, что сейчас даже встать не сможет.
Подняться на ноги его заставил звук – далекий, едва слышный звук автомобильной сигнализации. И не просто сигнализации. Не обычный вопль сирены: «Уааа-уааа-уааа!», скорее: «Уиии-дзынь, уиии-дзынь, уиии-дзынь!» Насколько он знал, так дзынькают в минуту опасности, одновременно мигая фарами, только старые «Мазды».
Например, такая, на которой ехали через всю страну они с Бекки.
«Уиии-дзынь, уиии-дзынь, уиии-дзынь!»
Ноги устали зверски, однако Кэл снова подпрыгнул. Дорога опять приблизилась (не то чтобы это имело значение) – и да, вдалеке он разглядел мигающую пару фар. Больше почти ничего; впрочем, чтобы догадаться, что происходит, ничего иного и не требовалось.
Люди из поселка по другую сторону дороги, поселка с церковью и разбитым кегельбаном, все знают об этом поле. Наверняка учат детей не переходить дорогу, держаться на безопасной стороне. И когда случайный турист слышит крики о помощи, решает поиграть в доброго самаритянина и исчезает в высокой траве – местные, выждав время, наведываются к его машине и забирают оттуда все ценное.
«Быть может, они любят это старое поле. Поклоняются ему. И…»
Кэл пытался остановиться, не додумывать эту мысль до конца – но она додумалась сама.
«И приносят жертвы. А то добро, что можно найти в багажниках и в бардачках, – просто приятный бонус».
Как не хватает Бекки! Господи, как же ему сейчас нужна Бекки! И что-нибудь пожрать. Даже трудно решить, что нужно больше.
– Бекки! Бекки!
Молчание. Над головой замерцали первые звезды.
Кэл упал на колени, зарылся пальцами в рыхлую грязь. Меж пальцев проступила вода. Он начал пить, стараясь отфильтровывать грязь зубами. «Будь здесь Бекки, – думал он, – мы бы обязательно что-нибудь придумали! Вдвоем мы бы знали, что делать! Одна голова на двоих… одна хорошо, а две лучше…»
Он уже не помнил, что надо фильтровать воду, и вместе с водой глотал грязь. Во рту задергалось что-то живое. Жучок, червячок – какая разница? Все это белок, в конце концов.
– Я никогда ее не найду, – проговорил Кэл, выпрямившись. Он смотрел в темнеющую, перекатывающуюся мягкими волнами траву. – Потому что ты мне не дашь, верно? Это твоя работа – разлучать любящих? Как в Книге Иова, да? И мы так и будем ходить кругами и звать друг друга, пока не сойдем с ума?
Вот только Бекки уже давным-давно его не зовет. Она совсем пропала.  Как мама Тобина…
– Все может быть иначе! – послышался сзади детский голос.
Кэл резко повернул голову. За спиной у него стоял мальчик в забрызганной грязью одежде, с осунувшимся грязным лицом. В руке он держал за желтую ногу дохлую ворону.
– Тобин? – прошептал Кэл.
– Это я.
Мальчик поднес ворону к лицу и уткнулся ей в брюхо. Затрещали перья. Ворона кивнула мертвой головой, словно говоря: «Да-да, вот так, правильно, кушай на здоровье!»
Кэл был уверен, что после последнего своего прыжка и шевельнуться не может; однако ужас придает человеку сил, так что он отпрыгнул. Вырвал ворону из грязных рук мальчика, едва разглядев ее вспоротое брюхо и болтающиеся кишки. Заметил другое – что к углу рта Тобина прилипло воронье перо. Перо он видел очень ясно, даже в сгущающейся тьме.
– Господи! Парень, ты что творишь? Это нельзя есть! С ума сошел?
– Нет, просто проголодался. А вороны довольно вкусные. Вот Фредди я есть не смог. Понимаешь, я его любил. Папа поел, а я не стал. Хотя, конечно, тогда я еще не трогал камень. Когда прикасаешься к камню – обнимаешь его, – все становится понятно. Очень много сразу узнаешь. Но и есть хочется сильнее. Папа говорит, мужчине нужно много есть, чтобы оставаться сильным. После того как мы обняли камень, мы с ним разошлись в разные стороны, но папа сказал: теперь мы сможем найти друг друга, когда захотим.
– Фредди? – переспросил Кэл. Это было последнее, что как-то удержалось у него в голове.
– Наш ретривер. Он умел приносить мяч, совсем как собаки в кино. Мертвых здесь найти легче, чем живых. Мертвых поле не двигает. – Мальчик перевел взгляд на недоеденную ворону, которую все еще держал Кэл, и глаза его блеснули в угасающем свете. – Птицы, похоже, в основном летают подальше от травы. Думаю, они знают и как-то сообщают друг другу. Не все слушают. Чаще всего не слушают вороны. Я здесь нашел уже несколько мертвых ворон. Поброди немного вокруг, и тоже найдешь.
– Тобин, – сказал Кэл, – ты ведь нарочно заманил нас сюда? Скажи честно. Я не буду сердиться. Спорить готов, твой отец тебя заставил, верно?
– Мы услышали, как кто-то кричит. Девочка. Кричала, что потерялась, звала на помощь. Вот так мы попали сюда. Так это работает. – Он помолчал. – Спорить готов, папа убил твою сестру.
– Откуда ты знаешь, что она моя сестра?
– От камня, – просто ответил мальчик. – Камень учит слышать траву. А высокая трава знает все.
– Тогда ты должен знать, жива она или нет.
– Могу узнать, – ответил Тобин. – Или нет. Даже лучше: могу тебе показать. Хочешь пойти со мной и увидеть сам? Хочешь узнать, что с твоей сестрой? Идем. Следуй за мной.
И, не дожидаясь ответа, мальчик повернулся и шагнул в траву. Кэл бросил дохлую ворону и кинулся следом, боясь даже на секунду потерять его из вида. Случись это – он знал, что больше его не найдет и будет бродить здесь вечно. «Я не буду сердиться», – сказал он Тобину; на самом деле, конечно, сердился, и еще как! Разумеется (может быть ), не настолько, чтобы его убить, – но будь он проклят, если хоть на миг упустит из виду этого мелкого козленка, приведшего их, как баранов, на бойню!
И все же упустил, когда над травой поднялась луна, оранжевая и как будто вздутая. «Луна выглядит беременной», – подумал Кэл; а когда снова опустил глаза, Тобина уже не было. Кэл побежал, выжимая последнее из натруженных ног, продираясь сквозь траву, набирая в грудь воздуха, чтобы крикнуть. И вдруг увидел, что травы больше нет. Он стоял на чистом месте – не на примятой или скошенной траве, а на настоящей расчищенной полянке. В центре ее возвышался, словно вырастал из земли, огромный черный камень. Он был размером с пикап и весь, сверху донизу, изрисован схематичными фигурками плящущих человечков. Человечки были белыми и как будто плыли в черной воде. Казалось, они движутся.
У камня, положив на него руку, стоял Тобин. Он дрожал – как показалось Кэлу, не от страха, а от удовольствия.
– Ох, как же хорошо! – произнес он. – Подойди сюда, Кэл! Попробуй!
Кэл шагнул к камню.

↑

Автомобильная сигнализация повыла некоторое время и смолкла. Этот звук донесся до ушей Бекки, однако не проник в сознание.
Она ползла. Ползла вперед, ни о чем не думая. Всякий раз, когда ее настигала новая схватка, Бекки останавливалась, упиралась лбом в грязь и поднимала зад кверху, словно набожный мусульманин на молитве. Как только схватка проходила, ползла дальше. Волосы ее, все в грязи, липли к лицу. Горячее и липкое стекало по ногам. Бекки чувствовала, что из нее что-то течет, но обращала на это не больше внимания, чем на сигнализацию вдалеке. На ходу, не останавливаясь, она поворачивала голову туда-сюда, по-змеиному высовывала язык, слизывала с травы капли росы – и об этом тоже не думала.
На небо выплыла луна, огромная и оранжевая. Бекки повернула голову кверху, чтобы на нее взглянуть, – и в тот же миг ее настигла самая сильная схватка, хуже всех предыдущих. И уже не ушла. Бекки перевернулась на спину, стянула с себя шорты и трусы, мокрые насквозь и темные от влаги. Наконец пришла ясная, связная мысль – мысль, молнией разорвавшая тьму ее сознания: «Ребенок!»
Она лежала на спине в высокой траве, раздвинув колени, сжимая руками гениталии. Окровавленные шорты болтались на лодыжках. Сквозь пальцы сочилось что-то густое, вязкое, комковатое. Новая схватка, парализующая болью, – и с ней вышло нечто твердое и круглое. Головка. Младенческая головка идеально легла в ладонь. Джастина (если девочка) или Брэди (если мальчик). Бекки всем говорила, что еще не решила, как быть с ребенком, – врала, на самом деле решила сразу, в первый же день. Разумеется, ребенка она оставит себе.
Она пыталась кричать, не было голоса – из горла выходило только шипящее: «Х-х-х-ха-а-а-а!» Луна смотрела на нее кровавым драконьим глазом. Бекки тужилась изо всех сил: живот был твердым, как доска, голый зад ввинчивался все глубже в липкую грязь. Что-то внутри порвалось. Что-то выскользнуло. Что-то легло ей в руки. Вдруг она опустела, совсем опустела, – но хотя бы руки теперь были полны.
В красно-оранжевом свете луны Бекки поднесла к груди ребенка, дитя чрева своего. «Все хорошо, – думала она. – Ничего страшного. Женщины по всему миру рожают в полях».
Это была Джастина.
– Ну здравствуй, детка! – сипло проговорила Бекки. – О-о-о, какая же ты маленькая!
И какая тихая. 

↑↓

Вблизи легко было понять, что этот камень не из Канзаса. Блестящая черная поверхность наводила на мысль о вулканической породе. Лунный свет играл на гранях и, отражаясь от них, переливался зеленовато-жемчужным.
По граням камня, взявшись за руки, плясали в хороводе крошечные белые человечки: нарисованы они на камне или в нем высечены, Кэл понять не мог.
С восьми шагов казалось, что они плывут над самой поверхностью огромного обломка… обсидиана? Может быть, и нет.
С шести шагов – что они внутри, под  черной блестящей поверхностью, словно под стеклом. Как голограмма, сотканная из света. Человечки расплывались перед глазами. Невозможно смотреть прямо, невозможно отвести взгляд.
В четырех шагах от камня Кэл его услышал.  Камень издавал отчетливое гудение, точно нить накаливания в вольфрамовой лампе. Кэл слышал, но не чувствовал – не замечал, что левая сторона лица начала розоветь, словно от солнечного ожога. Жара он совсем не ощущал.
«Надо убираться отсюда», – подумал он и вдруг обнаружил, что просто не может попятиться назад. Как будто ноги разучились идти в этом направлении.
– Я думал, ты приведешь меня к Бекки.
– Я сказал, мы узнаем, что с ней. Так и будет. Камень нам покажет.
– На хрен твой чертов ка… мне просто нужна Бекки!
– Дотронься до камня, и ты никогда больше не заблудишься, – настаивал Тобин. – Никогда больше ты не будешь потерян. Ты найдешь искупление. Здорово, правда? – И рассеянно снял черное перо, прилипшее к углу рта.
– Нет, – ответил Кэл. – Нет, спасибо. Уж лучше останусь потерянным.
Может, ему просто казалось, – а может, гудение, исходящее от камня, в самом деле становилось все громче.
– Никто не хочет оставаться потерянным, – мягко ответил мальчик. – Бекки тоже не хочет. У нее случился выкидыш. Если ты ее не найдешь, она, наверное, умрет.
– Врешь! – без всякой убежденности произнес Кэл.
Наверное, он приблизился еще на полшага. В глубине камня, за призрачным хороводом, вспыхнул и начал разгораться мягкий ласковый свет – словно туда была вмонтирована лампа, и сейчас кто-то медленно поворачивал выключатель.
– Не вру, – возразил мальчик. – Подойди ближе, и сам увидишь.
Там, в дымной глубине камня, проступили неясные очертания человеческого лица. Сперва Кэл подумал, что видит собственное отражение. Но нет: лицо было похожее и все же другое. Лицо Бекки, по-собачьи оскаленное в гримасе боли. Одна сторона лица в грязи, на шее натянулись жилы.
– Бек! – закричал он, будто она могла услышать.
И снова шагнул вперед, наклонившись, чтобы лучше видеть, – не мог удержаться. Выставил перед собой ладони, точно говоря без слов: «Нет-нет, дальше не надо!» Под действием того, что излучал камень, ладони стремительно обгорали, с них облезала кожа, однако Кэл этого не чувствовал и не замечал.
«Слишком близко!» – подумал он и попытался отступить на шаг, – не смог. Ноги его заскользили, словно под горку на льду. Не было ни горки, ни льда: камень  тянул его к себе, как магнит железную скрепку, каким-то собственным притяжением.
Там, в глубине черного хрустального шара, Бекки открыла глаза. Она смотрела прямо на него, и в лице ее читалось благоговение и ужас.
Гудение в голове нарастало.
Вместе с ним поднимался ветер. Трава, словно в экстазе, раскачивалась и билась на ветру.
В последний миг Кэл ощутил, что плоть его горит, что кожа облезает и покрывается волдырями в этом неестественном жару, исходящем от камня. Он понял, что прикоснуться к камню – все равно что положить ладони на раскаленную сковороду, и уже начал кричать…
…и тут же умолк: что-то сжало ему горло.
Камень оказался вовсе не горячим. Он был прохладным. Благословенно прохладным. И Кэл припал к нему лицом – усталый пилигрим, что наконец достиг своей цели и может отдохнуть.

← →

Когда Бекки подняла голову, над ней то ли всходило, то ли заходило солнце. Болел живот, будто она выздоравливала после недельной желудочной лихорадки. Тыльной стороной ладони она смахнула пот с лица, поднялась на ноги и вышла из травы прямо к машине. С облегчением увидела, что ключи по-прежнему торчат в зажигании. Бекки вырулила со стоянки и неторопливо поехала по дороге.
Поначалу она не знала, куда едет. Боль в животе накатывала волнами, мешая думать. Иногда тупая, ноющая, словно от натруженных мышц, временами она без предупреждения обострялась, копьем пронзала брюшную полость, обжигала низ живота. Лицо пылало; Бекки открыла в машине окна, не помогло.
Сгущались сумерки, и умирающий день вокруг пахнул свежеподстриженными лужайками, и барбекю на заднем дворе, и бейсболом в лучах фонарей, и девушками, что собираются на свидания. Бекки ехала по улочкам Дарема в тусклом свете заката, пока солнце огромным сгустком крови катилось за горизонт. Мимо Стратем-парка, где бегала, когда выступала за школьную легкоатлетическую команду. Объехала бейсбольное поле. Здесь шла игра: кричали мальчишки, звякала алюминиевая бита, и бежала к первой базе темная фигура с опущенной головой.
Бекки вела рассеянно, едва ли сознавая, что напевает себе под нос один из своих лимериков. В задумчивости она полупела, полушептала самый старый лимерик, который разыскала, собирая материалы для курсовой, – сложенный гораздо раньше, нежели эти пятистрочные стишки превратились в абсурдные и порой неприличные «частушки»… хотя, пожалуй, абсурдности и черного юмора хватало и здесь.
– «Девочка пряталась в высокой траве , – бормотала про себя Бекки, – и нападала на парней, проходящих мимо. Как львы пожирают газелей, так мужчины гибли один за другим, и каждый следующий был вкуснее предыдущего» .
«Девочка… – рассеянно думала она. – Моя девочка…»
И вдруг Бекки сообразила, что делает. Ищет девочку, с которой сидела по просьбе ее родителей, и – блин, офигеть, девчонка взяла и куда-то смылась, и теперь ее надо найти, пока не вернулись родители, а уже темнеет, и Бекки даже не может вспомнить, как маленькую засранку зовут!
Она пыталась припомнить, как это произошло. В первую секунду память откликнулась только пустотой. Затем все вспомнилось. Девочка хотела покачаться на качелях на заднем дворе, и Бекки сказала: «Да, конечно, иди», – почти не обратив на нее внимания. Дело в том, что в это время она переписывалась в мессенджере с Тревисом Маккином. Они ругались. Бекки и не слышала, как хлопнула задняя дверь.
«И что, по-твоему, я должен сказать маме?  – писал Тревис. – Я даже не знаю, хочу ли остаться в колледже, не говоря уж о том, хочу ли семью и детей! И потом, если мы поженимся, мне точно не придется сказать «да» и твоему брату? Он же от тебя не отлипает, вечно рядом, валяется у тебя на кровати со своими журналами – даже странно, что в ту ночь, когда ты забеременела, его с нами не было! Хочешь замуж – может, за него и выйдешь?» 
Тут Бекки издала вопль негодования – точнее, придушенный горловой стон – и швырнула телефон в стену. На беленой стене остался след. Ладно, будем надеяться, родители вернутся домой выпивши и ничего не заметят. (Кстати, а кто они, эти родители? Чей это дом?) Стараясь успокоиться, Бекки подошла к широкому окну, выходящему на задний двор, откинула волосы с лица, выглянула – и увидела, что задние ворота открыты на улицу и пустые качели, позвякивая цепями, слегка покачиваются под ласковым весенним ветерком.
Она выбежала на улицу, в пахнущий жасмином вечер, и начала звать. Звала во дворе. На улице. Звала, пока от крика не заболел живот. Стояла посреди пустой улицы и кричала, приложив руки ко рту: «Эй! Малышка! Эй!» Прошла квартал, забрела в траву и, кажется, долгие дни блуждала там, среди высоких стеблей, в поисках своей потерянной малышки. Потом наконец вышла – и там ее ждала машина, и Бекки села и поехала куда глаза глядят. И едет сама не зная куда, осматривая тротуары, чувствуя, как растет в ней отчаянный, звериный страх. Она потеряла свою девочку. Ее девочка, ее малышка, за которую Бекки отвечает, куда-то пропала – и бог знает, что могло с ней произойти, что может происходить прямо сейчас! От непонимания и страха все сжимается внутри. И болит живот. Так болит!
В темноте над дорогой пролетела стая мелких птичек.
В горле пересохло. Черт, как же невыносимо хочется пить!
Боль пронзала ее, как пронзает любовник – туда-сюда, туда-сюда.
Когда она во второй раз проезжала мимо бейсбольного поля, все игроки уже разошлись по домам. «Игра была прервана в связи с наступлением тьмы», – подумала Бекки; от этой мысли по рукам у нее побежали мурашки. И тут она услышала детский крик.
– БЕККИ! – кричала маленькая девочка. – ЕСТЬ ПОРА! – Как будто это Бекки потерялась! – ПОРА ИДТИ ЕСТЬ!
– ДЕВОЧКА, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? – крикнула в ответ Бекки, сворачивая к тротуару. – ИДИ СЮДА! ИДИ СЮДА НЕМЕДЛЕННО!
– СНАЧАЛА НАЙДИ-И-И! – с радостным смехом отозвалась девочка. – ИДИ НА МОЙ ГОЛОС!
Казалось, крики доносятся с дальней стороны бейсбольного поля, поросшего высокой травой. Но разве Бекки уже не смотрела там? Разве не истоптала все поле вдоль и поперек, пытаясь ее найти? Разве не заблудилась сама в этой траве?
– «СТАРЫЙ ФЕРМЕР ИЗ КРЭНШО …» – громко продекламировала девочка.
Бекки двинулась в поле. Прошла два шага и вскрикнула: ее пронзила нестерпимая боль.
– «…ПРОГЛОТИЛ СЕМЯН МЕШОК!»  – продолжала девочка, и звонкий голосок ее дрожал от едва сдерживаемого смеха.
Бекки остановилась, пережидая боль. Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула – и когда стало немного полегче, сделала еще один осторожный шажок. Боль немедленно вернулась, хуже прежнего. Казалось, внутри что-то разрывается – будто внутренности ее натянуты, как простыня, растягиваются все сильнее и сильнее и начинают рваться посредине.
– «В ТРАВЕ ГОЛОВА, И В ЖОПЕ ТРАВА…»  – пропела девочка.
Бекки громко всхлипнула, сделала еще один нетвердый шаг вперед. Она уже почти на второй базе. Высокая трава не так уж далеко… тут новый взрыв боли обрушился на нее, и она упала на колени.
– «…И ТРАВА ПРОРОСЛА ИЗ КИШОК!»  – выкрикнула девочка; голос ее звенел смехом.
Бекки обхватила руками пустой бурдюк своего живота, зажмурилась, склонила голову и стала ждать облегчения. И когда ей стало чуточку легче, открыла глаза…

↓↑

…и перед ней, в пепельном предрассветном сумраке, стоял Кэл и смотрел на нее острыми, жадными глазами.
– Не шевелись, – велел он. – Пока не надо. Просто отдыхай. Я с тобой.
Кэл присел рядом. Он был обнажен до пояса, и костлявая грудь его в сизом сумраке казалась очень белой. Лицо сильно обгорело, на кончике носа волдырь; не считая этого, выглядел он отдохнувшим и бодрым. Нет, даже лучше: полным сил, энергичным, с ясным блестящим взглядом.
– Ребенок… – попробовала сказать Бекки, однако из горла вырвался лишь скрежет, словно кто-то пытался отпереть ржавый замок заржавевшим ключом.
– Пить хочешь? Еще бы! Держи. Давай-давай. Бери в рот. – И он сунул ей в рот холодную мокрую ткань – край своей футболки, которую намочил и свернул узлом.
Жадно, точно голодный младенец, Бекки вцепилась в нее и начала сосать.
– Все-все, – сказал он. – Хватит. Еще заболеешь. – И отобрал мокрую футболку, оставив Бекки с раскрытым ртом, как рыбу на песке.
– Ребенок! – прошептала она.
Кэл улыбнулся ей – самой чудной, самой прикольной своей улыбкой.
– Классная девчонка у тебя получилась! Она у меня. С ней все в порядке. Вот, смотри!
И достал откуда-то сбоку сверток – чужую футболку. Крохотное синеватое личико виднелось из-под нескольких слоев… савана? Нет, неправильное слово. В саваны заворачивают мертвых. А это повивальная пелена. Бекки родила свое дитя здесь, в высокой траве, и даже укрываться в хлеву ей не понадобилось!
Кэл, как всегда, словно прочел ее мысли:
– Ты у нас совсем как Дева Мария! Что ж, посмотрим, какие волхвы к нам явятся. И что за дары принесут.
Из-за спины у него бесшумно вынырнул маленький мальчик, веснушчатый, с обгоревшим на солнце лицом и, пожалуй, слишком широко расставленными глазами. Он тоже был в одних шортах – видимо, его футболка превратилась в пеленку. Наклонился, упершись руками в колени, чтобы взглянуть на младенца.
– Разве она не прекраснее всех на свете? – спросил Кэл, показывая мальчику ребенка.
– Она умопомрачительная! – ответил мальчик.
Бекки закрыла глаза.

→ ←

Она ехала на закате, с открытыми окнами, и ветер обдувал ей лицо. По обе стороны дороги колыхалась высокая трава – куда ни кинешь взор, ничего, кроме высокой травы. По этой дороге Бекки предстояло ехать до конца жизни.
– «Девочка пряталась в высокой траве , – напевала она, – и нападала на парней, проходящих мимо…» 
Трава шелестела, и шуршала, и верхушками царапала небо.

← ←

Чуть позже она ненадолго открыла глаза.
Брат держал в руке испачканную кукольную ногу и смотрел на нее с каким-то идиотическим благоговением. Нога была реалистичная, пухлая, как у настоящего младенца, – только для младенца, пожалуй, маловата и какого-то странного синюшно-белого цвета, словно замороженное молоко. Кэл откусывал от нее и жевал. «Кэл, что ты делаешь, нельзя есть пластмассу!» – хотела воскликнуть Бекки, однако у нее не было сил заговорить.
За спиной у Кэла, боком к ней сидел мальчик и что-то слизывал с ладоней. Малиновое варенье, подумала Бекки.
В воздухе стоял острый запах, как будто от банки только что открытых рыбных консервов, – запах, от которого у нее заурчало в животе. Бекки, впрочем, была слишком слаба, чтобы сесть, слишком слаба, чтобы сказать хоть слово; она просто уронила голову на землю, снова закрыла глаза и погрузилась в сон.

← ← ←

На сей раз ей ничего не снилось.

← ← ← ←

Где-то залаяла собака: «Гав, гав!» Издали донесся стук молотка, и эти звуки пробудили Бекки.
Губы пересохли и потрескались. Снова страшно хотелось пить. И есть. И больно было так, будто ее долго били по животу.
– Кэл! – прошептала она. – Кэл!
– Тебе надо поесть. – Брат вложил ей в рот что-то прохладное и соленое. Пальцы у него были в крови.
Будь Бекки сейчас хоть в отдаленном подобии здравого рассудка, ее бы вырвало. Но то, чем кормил ее Кэл, оказалось совсем недурно на вкус: длинное, солоновато-сладкое, жирноватое, точно сардина. Даже пахло как будто сардинами. Бекки вцепилась в эту длинную штуку зубами и начала сосать, как сосала мокрую футболку Кэла.
Кэл рассмеялся, глядя, как она вбирает эту нить плоти в рот, словно спагетти, сосет и глотает. Во рту от этой штуки осталось неприятное, кисло-горькое послевкусие – пожалуй, и это ей понравилось. Похоже на то, как, когда пьешь «Маргариту», допиваешь до конца и слизываешь немного соли с края бокала, – только здесь не питье, а еда. И смешок Кэла странно походил на истерический всхлип.
– Дай ей еще! – сказал мальчик, заглянув ему через плечо.
И Кэл дал еще.
– Кушай, кушай, милая. Съешь всю малышку до капельки!
Бекки проглотила все и снова закрыла глаза.

← ← ← ←    →

Снова очнувшись, Бекки обнаружила, что Кэл куда-то несет ее на плече. Голова у нее болталась, и каждый шаг отдавался болью в животе.
– Мы поели? – прошептала она.
– Да.
– А что мы ели?
– Кое-что умопомрачительное.
– Кэл, что мы ели?!
Он не ответил – раздвинул траву в засыхающих коричневых пятнах и вынес Бекки на полянку. В центре поляны стоял огромный черный камень, и рядом с ним мальчик.
«Так вот ты где! – подумала она. – А я-то за тобой гонялась по всей округе!»
За камнем? Нет, нельзя гоняться за камнем. Была еще девочка…
Девочка! Моя девочка! Моя потеря…
– ЧТО МЫ ЕЛИ?! – Она начала колотить Кэла по плечу; но в руках совсем не было силы. – О ГОСПОДИ! БОЖЕ МОЙ!
Он положил Бекки на землю, взглянул на нее сперва с удивлением, затем с доброй улыбкой.
– Ну а ты как думаешь? – Брат покосился на мальчика; тот расплылся в улыбке и помотал головой, словно предвкушая отличную шутку. – Бек, милая… мы ели траву . Просто траву, семена и все такое. Коровы всегда так делают.
– «Старый фермер из Крэншо…»  – пропел мальчик и зажал рот руками, сдерживая смех. Руки у него были в крови.
– Я тебе не верю, – ответила Бекки.
Голос прозвучал слабо: она уже смотрела на камень. На камень, сплошь изрезанный пляшущими фигурками. И да – в призрачном свете раннего утра казалось, что они действительно двигаются. Взбираются все выше и выше, восходящей спиралью, словно полосы на шлагбауме.
– Поверь, Бек. Твоя малышка… она чудесная. И с ней все в порядке. Прикоснись к камню, и увидишь сама. Ты все поймешь. Просто коснись, и получишь…
Кэл взглянул на мальчика.
– Получишь искупление! – выкрикнул Тобин, и оба засмеялись.
«У них теперь одна голова на двоих», – подумала Бекки.
Подошла к камню… протянула руку… и отдернула. То, что она ела, на вкус совсем не напоминало траву. На вкус это было как сардины. Как последний сладко-горько-соленый глоток «Маргариты». Как…
«Как я! Как мой собственный пот. Или… или…»
Она начала кричать. Повернулась, чтобы бежать, Кэл подхватил ее под руку, Тобин под другую. Мальчика Бекки, конечно, смогла бы оттолкнуть – только не сейчас. Сейчас она была еще слишком слаба. И камень – камень тянул ее к себе.
– Коснись его, – шептал Кэл. – И уйдет все плохое. Ты сама увидишь, что с малышкой все хорошо. С твоей маленькой Джастиной. Лучше, чем хорошо. Ты увидишь, Бекки! Она теперь в траве. Она теперь – трава.
– Да, – откликнулся Тобин. – Коснись камня, и увидишь. Ты никогда больше не будешь потеряна. Ты поймешь траву. И сама станешь частью травы. Как он. Как я. Как Джастина.
Вдвоем они подвели Бекки к камню. От него исходил низкий счастливый гул, в глубинах его разгорался свет, прекраснее которого нет на свете. Крошечные танцоры и танцовщицы плясали, воздевая к небу палочки рук. Гремела музыка.
«Всякая плоть – трава», – подумала Бекки Демут.
И обняла камень.

→ → → →    →

Их было семеро – в ржавом автобусе, что держался на честном слове, на одном крыле да еще, может, на смоле от всей той дряни, что неустанно курили его пассажиры. Разрисованный красно-оранжевыми психоделическими разводами, он гордо нес на боку название «ДАЛШЕ» – в честь прославленного школьного автобуса «Интернэшнл Харвестер», в котором Кен Кизи и его «Веселые проказники» приехали в Вудсток летом шестьдесят девятого. В те баснословные времена, когда все нынешние обитатели автобуса, кроме двух старших, даже еще не родились.
«Проказники» двадцать первого столетия только что покинули Каукер-Сити, где воздали должное крупнейшему в мире пеньковому мячу. По дороге выкурили месячный запас травки и теперь зверски хотели есть.
Церковь Черного Камня Искупителя с величественным белым шпилем и такой удобной стоянкой первым заметил Ветерок, самый младший в коммуне, ехавший рядом с Крутым Па на переднем сиденье.
– Пикник у церкви! – весело завопил он, запрыгав на месте так, что загремели и зазвенели все его фенечки. – Остановка на пикник!
Другие подхватили. Крутой Па взглянул в зеркало заднего вида на Крутую Ма, та пожала плечами и кивнула. Крутой Па завел «ДАЛШЕ» на стоянку и припарковал рядом с пыльной «Маздой» с нью-хэмпширскими номерами.
«Проказники» (все в сувенирных футболках с пеньковым шаром и источающие аромат конопли) высыпали на улицу. Па и Ма, старшие среди них, были на суденышке под названием «ДАЛШЕ» бессменными капитаном и первым помощником, остальные пятеро – Кисуля, Психонавт, Элинор Ригби, Мудрый Фрэнки и Ветерок – их верной командой. Вот и сейчас, охотно подчиняясь указаниям, они вытащили все необходимое для барбекю, мини-морозилку с мясом и, разумеется, пиво. Психонавт и Фрэнки ставили жаровню, когда до них донесся первый далекий крик.
– Помогите! Помогите! Кто-нибудь! Помогите!
– Вроде женщина кричит, – проговорила Элинор.
– Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста! Я заблудился!
– Не-а, не женщина, – возразил Ветерок. – Мальчишка мелкий.
– Далеко-о! – заметила Кисуля. Она обкурилась до изумления, так что ничего умнее придумать не смогла.
Па посмотрел на Ма, а та – на него. Обоим было под шестьдесят, они много лет прожили вместе и, как многие супружеские пары, понимали друг друга с полуслова.
– Мальчишка забрел в траву, – сказала Крутая Ма.
– Мать услышала, как он кричит, и пошла за ним, – добавил Крутой Па.
– Он, должно быть, ростом слишком мал, не может разглядеть дорогу, – продолжила Ма. – А теперь…
– …теперь они оба там заблудились, – заключил Па.
– Блин, не круто! – выдал Психонавт. – Вот я однажды заблудился в торговом центре – такая была фигня!
– Далеко-о! – снова протянула Кисуля.
– Помогите! Кто-нибудь! – Опять женщина.
– Ладно, – решительно сказал Па. – Пошли, найдем их, выведем к цивилизации, заодно и угостим.
– Хар-рошая мысль! – поддержал Фрэнки. – Потому что мы люди, а люди… это… должны помогать. Друг другу. Вот.
Часов Крутая Ма не носила уже много лет, однако недурно умела определять время по солнцу. И сейчас она прищурилась, прикидывая расстояние между розовеющим огненным шаром и краем травяного поля, простирающегося до самого горизонта. «Вот таким и был когда-то весь Канзас, – подумалось ей. – До того, как пришли люди и все загадили».
– Да, мысль хорошая, – кивнула она. – Сейчас примерно половина шестого, и наверняка они зверски хотят есть. Кто останется и пожарит барбекю?
Желающих не нашлось. Перекусить хотели все – но еще больше хотели поучаствовать в спасательной миссии. В конечном счете все семеро пересекли Семьдесят третье шоссе. Вошли в высокую траву.
И пошли ДАЛЬШЕ. → → → →

Вы свободны

Грег Холдер, бизнес-класс

Холдер допивает свой третий «скотч» и с интересом поглядывает на кинозвезду в соседнем кресле, когда экраны всех телевизоров в салоне гаснут и на черных квадратах появляется белый текст: «ПРОСЛУШАЙТЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ».
Из динамиков доносится треск помех. Голос у пилота совсем молодой и неуверенный – голос подростка, произносящего первую в жизни речь на похоронах.
– Уважаемые пассажиры, это капитан Уотерс. Мы получили с земли сообщение и, все обдумав, решили, что будет правильно передать его и вам. На авиабазе «Андерсен», расположенной на территории Гуам, произошел инцидент, и…
Треск. Долгое томительное молчание. Затем Уотерс отрывисто заканчивает:
– …и, как мне сообщили, Стратегическое Командование США не может связаться ни с нашими силами, размещенными на острове, ни с органами местного самоуправления. С соседних островов приходят сообщения, что там… произошла какая-то вспышка. Яркая вспышка.
Сам того не сознавая, Холдер поглубже вдавливается в кресло, словно самолет тряхнуло в воздухе. Какого черта это может значить: «Произошла вспышка»? Вспышка чего? Мало ли что на свете может вспыхивать  – начиная со смущенной девушки. Вспыхивает румянец. Вспыхивает молния. Вспыхивает гнев. Бывают вспышки на Солнце. Сцена из прошлого вспыхивает перед глазами. А может ли вспыхнуть Гуам? Целый остров?
– Если произошел ядерный взрыв, почему бы так и не сказать? – сдержанно, с безупречными аристократическими модуляциями замечает его знаменитая соседка.
– Мне очень жаль, – продолжает капитан Уотерс, – но ничего больше я сообщить не могу. И все, что нам известно, настолько… – И замолкает, подбирая слово.
– Кошмарно? – вполголоса подсказывает кинозвезда. – Трагично? Безысходно?
– Тревожно, – наконец находится Уотерс.
– Тоже неплохо, – с явным разочарованием замечает кинозвезда.
– Больше мы ничего не знаем, – продолжает Уотерс. – Как только поступит новая информация, будем вам сообщать. Сейчас мы находимся на высоте тридцать семь тысяч футов и проделали примерно половину пути. В Бостон прибудем немного раньше, чем намечено по расписанию.
Слышится шорох, звучный щелчок, и на экранах вновь появляется кино. Почти половина пассажиров бизнес-класса смотрят один и тот же фильм: Капитан Америка мечет свой щит, как летающую тарелку со стальными краями, и поражает им гротескных чудовищ, словно вышедших из детских кошмаров.
Напротив Холдера, через проход, сидит чернокожая девочка лет девяти или десяти. Она глядит на свою мать, а потом серьезно спрашивает:
– Где конкретно находится Гуам?
Холдера удивляет это «конкретно»: звучит как-то совсем не по-детски.
– Не знаю, милая, – отвечает мать. – Кажется, где-то недалеко от Гавайев.
Она не смотрит на дочь, вместо этого растерянно озирается, словно надеется прочесть с какого-нибудь экрана невидимую инструкцию: «Как разговаривать с ребенком о ядерной войне».
– Ближе к Тайваню, – говорит Холдер девочке, наклонившись к ней через проход.
– На юг от Кореи, – добавляет кинозвезда.
– Интересно, сколько людей там живет? – замечает Холдер.
Знаменитость поднимает изящную бровь.
– Вы имеете в виду, прямо сейчас? Судя по тому, что мы только что услышали, – очень, очень немного.

Арнольд Фидельман, второй класс

Совсем юная, хорошенькая и страшно расстроенная девушка с ним рядом, скорее всего, кореянка. Всякий раз, когда она снимает наушники, чтобы обратиться к стюардессе или, как сейчас, прослушать объявление, из них доносится что-то вроде кей-попа. Несколько лет назад скрипач Фидельман любил корейца. Возлюбленный был на десять лет его моложе, обожал комиксы, имел незаурядный талант, хоть и выступал неровно, а однажды убил себя, шагнув, словно балетный танцор, на рельсы перед мчащимся поездом. Звали его Со – как ударный слог в словах «соль» или «сокол». Дыхание у Со было сладкое, словно миндальное молоко, а в глазах всегда робость, как будто он стеснялся быть счастливым. Точнее, это Фидельман думал, что Со счастлив, – пока тот не встал на пути у пятидесятидвухтонной махины.
Фидельман хочет как-то успокоить девушку и в то же время боится проявить бестактность. Мысленно прикидывает, что тут можно сказать или сделать, и наконец легонько трогает ее за плечо. Когда она вынимает из ушей затычки, он говорит:
– Не хотите попить? У меня осталось полбанки кока-колы. Я пил из стакана, так что банка чистая.
Она улыбается в ответ жалкой, испуганной улыбкой.
– Спасибо. Мне очень не по себе.
Берет у него банку, отпивает глоток.
– Пузырьки помогут успокоить желудок, – поясняет Фидельман. – Я всегда говорю: на смертном одре, когда меня спросят о последнем желании, попрошу холодной кока-колы!
Фидельман в самом деле не раз это повторял: однако теперь, едва эти слова срываются с уст, понимает, что лучше было бы промолчать. Не стоит сейчас говорить о смертном одре. Совсем не стоит.
– У меня там семья, – произносит девушка.
– На Гуаме?
– В Корее, – отвечает она и снова нервно улыбается.
О Корее пилот не сказал ни слова; но все, кто в последние три недели смотрел новости Си-Эн-Эн, понимают, что к чему.
– В какой Корее? – громко спрашивает толстяк с другой стороны прохода. – Нашей или ихней?
На толстяке кричаще-красный свитер с высоким воротом: в сочетании с багровыми арбузными щеками особенно режет глаз. Он так жирен, что занимает полтора сиденья. Свою соседку – маленькую, хрупкую, черноволосую, в позе и нервном повороте головы которой чувствуется что-то от породистой гончей, – совсем притиснул к окну. На лацкане куртки блестит американский флажок. Фидельман сразу понимает: с этим человеком им друзьями не бывать.
Девушка недоуменно смотрит на толстяка, потом разглаживает платье на коленях.
– В Южной, – отвечает она, отказываясь принимать игру в «наше – не наше». – Мой брат в Чеджу только что женился. Я была на свадьбе, теперь лечу обратно на учебу.
– А где вы учитесь? – интересуется Фидельман.
– В Массачусетском технологическом.
– Даже странно, что вам удалось туда поступить, – вставляет толстяк. – У них ведь теперь квоты. В лепешку разбейся, а прими столько-то парней из гетто, которые читать и писать едва умеют! А для ребят вроде вас мест почти и не остается.
– Вроде кого? – медленно и раздельно переспрашивает Фидельман. Он гей, ему почти пятьдесят, и за эти годы он усвоил, что некоторые словечки просто нельзя пропускать мимо ушей. Нельзя оставлять безнаказанными. – Что значит: «ребят вроде вас»?
– Тех, кто свое место честно заработал, – ничуть не смущаясь, отвечает толстяк. – Нормальных ребят, которые ходят в школу и не дурака там валяют, а лезут из кожи вон, чтобы пробиться. Тех, кто хотя бы умеет считать – и не только сдачу в магазине! Эти квоты – они ведь, знаете ли, и по нормальным законопослушным мигрантам бьют, и еще как! Особенно по азиатам.
Фидельман издает возмущенный смешок, словно не может поверить своим ушам, и уже открывает рот, чтобы сказать жирному сукину сыну все, что о нем думает, – но девушка из Кореи сидит тихо, прикрыв глаза, и он решает промолчать. Не стоит устраивать скандал, он ей сейчас совсем не нужен.
– Это на Гуаме, не в Сеуле, – объясняет Фидельман, обращаясь к ней. – И мы не знаем, что там произошло. Может быть все что угодно. Например, взрыв на электростанции. Обычная авария, а не… не какая-то катастрофа. – Он едва удержался, чтобы не сказать «холокост».
– Грязная бомба, – уверенно заявляет толстяк. – Спорю на сто баксов. Мстит нам за то, что в России мы по нему промахнулись!
«Он» – это Верховный Вождь КНДР. Ходят слухи, что во время визита на русский берег озера Хасан, расположенного на границе между двумя государствами, на него было совершено покушение. По неподтвержденным данным, в Вождя стреляли – и ранили то ли в плечо, то ли в колено, то ли не ранили вообще; по другим сообщениям, выстрел убил дипломата, стоявшего рядом; по третьим – погиб один из двойников Вождя. В интернете можно прочесть, что стрелял радикальный анархист-антипутинец, или агент ЦРУ, проникший на встречу под видом корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», или даже звезда кей-попа. Госдепартамент США и северокорейские новостные агентства с редким единодушием заверяют, что никакого покушения не было, – и Фидельман, как и многие из тех, кто следит за этой историей, видит здесь явное доказательство, что Верховный Лидер если и не погиб, то был очень к этому близок.
Верно и то, что восемь дней назад подводная лодка США, патрулирующая Японское море, сбила северокорейскую экспериментальную ракету в северокорейском воздушном пространстве. Официальный представитель КНДР назвал это актом военной агрессии и пообещал адекватное возмездие. Не совсем так: если быть точным, он пообещал, что теперь рты американцев наполнятся пеплом. Сам Верховный Лидер ничего не сказал. После покушения, которого не было, он вообще не появлялся на публике.
– Не могут же они быть такими идиотами! – замечает Фидельман толстяку через голову кореянки. – Только подумайте, что может из этого выйти!
Хрупкая брюнетка, притиснутая к окну, смотрит на толстяка с рабской гордостью, и Фидельман вдруг понимает, почему она не протестует против вторжения в свое личное пространство его сальных телес. Они вместе. Она его любит. Быть может, даже обожает.
– Ставлю сто баксов, – невозмутимо повторяет толстяк.

Леонард Уотерс, кабина пилотов

Где-то под ними раскинулась Северная Дакота, однако все, что видит Уотерс, – бесконечную, до самого горизонта, холмистую равнину облаков. В Северной Дакоте Уотерс не бывал, и когда пытается представить, каково там, на ум приходит ржавое сельскохозяйственное оборудование, Билли Боб Торнтон и торопливые потрахушки в стогу. По радио диспетчер из Миннеаполиса приказывает «Боингу» набрать высоту до уровня три-шесть-ноль и повысить скорость до семидесяти восьми М.
– Бывал в Гуаме? – спрашивает второй пилот. На лице у нее невеселая, натянутая улыбка.
Уотерс в первый раз летит с напарницей-женщиной и старается на нее не смотреть – слишком уж она хороша. Красива, аж дух захватывает. Такое лицо ожидаешь увидеть на обложке журнала. Еще за два часа до полета – пока она не вошла в конференц-зал в аэропорту Лос-Анджелеса – Уотерс знал только ее фамилию, Бронсон, и воображал себе кого-то вроде парня из старой «Жажды смерти».
– В Гонконге был, – отвечает Уотерс. И думает: «Ну какого черта она такая красотка?»
Уотерсу за сорок, хотя выглядит он на девятнадцать: невысокий и стройный, с рыжим «ежиком» и россыпью веснушек. Недавно женился и скоро станет отцом. На приборной доске перед ним приклеен скотчем снимок беременной жены в сарафане. Уотерс не хочет чувствовать влечение к кому-то еще: ему стыдно даже просто замечать красивых женщин. Однако держаться с напарницей холодно и отстраненно не хочется тоже. Он гордится тем, что его авиакомпания активно принимает на работу женщин-пилотов, желает одобрять это и поддерживать. Так что красавица в соседнем кресле порождает в нем мучительный внутренний конфликт.
– В Сиднее был. На Тайване. На Гуаме не был.
– Мы с друзьями занимались там фридайвингом, на Фай-Фай-Бич. Однажды я подплыла к черноперой акуле так близко, что смогла погладить. Нырять голышом – пожалуй, единственное, что нравится мне больше, чем летать.
Слово «голышом» поражает Уотерса, словно удар шокера. Первая реакция. А вторая: конечно, она хорошо знает Гуам – она ведь из ВМС, там и получила летные права. Взглянув на нее искоса, он с изумлением видит, что на ресницах у нее блестят слезы.
Поймав его взгляд, Кейт Бронсон криво, смущенно улыбается; улыбка обнажает щель между передними зубами. Он пробует представить ее бритой наголо и с армейским жетоном. Не так уж сложно. Кейт – красотка с обложки, но под модельной внешностью в ней чувствуется что-то жесткое, бесстрашное, почти звериное.
– Сама не знаю, почему реву. Десять лет там не была. Никого уже и не помню, на Гуаме.
Уотерс пытается придумать какое-нибудь утешение, рассматривает несколько вариантов и все отбрасывает. Нет смысла говорить: «Да ладно, может, все не так страшно, как мы думаем!» – когда оба знают: все может быть гораздо хуже, чем они думают. Намного-намного хуже.
Кто-то стучит в дверь. Бронсон вскакивает, смахивает слезы со щек, смотрит в глазок и отпирает.
Появляется Форстенбош, старший стюард: полный, рыхловатый и суетливый, с волнистыми белокурыми волосами и маленькими глазками за толстыми стеклами очков в золотой оправе. Трезвый – он собранный, педантичный, замечательный профессионал, но начинает сыпать непристойными прибаутками и клеиться ко всем мужчинам подряд, когда выпьет.
– Ядерный удар по Гуаму? – спрашивает он без предисловий.
– С земли сообщили только, что с ними потеряна связь, – отвечает Уотерс.
– Ну и как это понимать? – настаивает Форстенбош. – У меня целый самолет перепуганных людей, а сказать им нечего!
Бронсон пригибается, чтобы сесть на свое место, и при этом стукается головой о потолок. Уотерс делает вид, что не заметил. Как и того, что руки у нее дрожат.
– Это… – начинает Уотерс.
Тут раздается сигнал тревоги, а за ним – сообщение от диспетчерской всем воздушным судам, находящимся в воздушной зоне ZMP. Голос из Миннесоты звучит спокойно, неторопливо, даже улыбчиво, как будто сообщает о районе высокого давления или еще о какой-нибудь ерунде. Диспетчеров специально этому учат.
– Говорит Центр Управления Полетами Миннеаполиса. Срочное сообщение всем воздушным судам на этой частоте. Нами получены инструкции от Стратегического Командования США очистить воздушное пространство для проведения операций из Эллсуорта. Мы начинаем направлять все маршруты в ближайшие аэропорты. Повторяем, всем коммерческим и частным воздушным судам необходимо совершить срочную посадку. Пожалуйста, оставайтесь на связи и будьте готовы следовать нашим инструкциям. – Несколько секунд слышится только треск помех; затем Миннеаполис добавляет с неподдельным сожалением: – Извините, леди и джентльмены, но Дяде Сэму требуется чистое небо. Похоже, у нас тут мировая война вне расписания.
– Эллсуорт? – повторяет Форстенбош. – А что у нас в аэропорту Эллсуорт?
– Двадцать Восьмое крыло тактических бомбардировщиков, – потирая голову, говорит Бронсон.

Вероника д’Арси, бизнес-класс

Самолет делает крутой вираж, и Вероника д’Арси смотрит вниз, на скомканное покрывало облаков под собой. В окна с другой стороны салона бьют ослепительные солнечные лучи. Симпатичный сосед, что с начала полета налегает на выпивку, – черная прядь, падающая на лоб, придает ему сходство то ли с Кэри Грантом, то ли с Кларком Кентом, – машинально сжимает подлокотники. Интересно, думает она, боится летать или просто любит выпить? Первый скотч он заказал, едва самолет набрал высоту, а было это в десять часов утра.
Экраны телевизоров снова чернеют, опять появляется надпись: «ПРОСЛУШАЙТЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ». Вероника закрывает глаза и сосредотачивается – так же она слушает реплики других актеров на первой читке:

КАПИТАН УОТЕРС: 
– Уважаемые пассажиры, это снова капитан Уотерс. Вынужден сообщить, что мы получили из Центра Управления Полетами требование изменить маршрут, лететь в Фарго и приземлиться в Международном аэропорту Гектор. Нас просят немедленно очистить воздушное пространство для…
(напряженная пауза) 
…для военных маневров. Очевидно, ситуация на Гуаме создала, э-э, осложнения для всех, кто сегодня в воздухе. Для беспокойства причин нет, но нам придется сесть. Приземления в Фарго ожидаем через сорок минут. Новую информацию буду сообщать по мере поступления.
(пауза) 
Прошу прощения, леди и джентльмены. Такого никто из нас не ожидал.

Только будь это фильм, капитан говорил бы не дрожащим голосом подростка в худшие минуты отрочества. Взяли бы актера с низким, сильным, властным голосом. Хью Джекмана, вероятно. Или кого-то из англичан – если бы захотели подчеркнуть образованность, мудрость, которую можно приобрести только в Оксфорде. Например, Дерека Джейкоби.
За последние тридцать лет Вероника не раз играла вместе с Дереком, и в кино, и в театре. В день, когда умерла ее мать, она плакала за сценой, а Дерек обнимал ее и утешал. А час спустя они оба, в костюмах древних римлян, вышли навстречу полному залу – и, боже, как же хорош был Дерек в тот вечер! Да и она была неплоха. В тот вечер Вероника и поняла: любую беду можно пережить и пойти дальше, если не прекращать играть. Любую – даже смерть близких. Начинаешь играть – и отступают все горести, все заботы, остается лишь свобода и покой. Она научилась идеально владеть собой: кажется, годы миновали с тех пор, как чувства приходили к ней внезапными и незваными гостями.
– Я думала, вы слишком рано начали пить, – обращается она к соседу. – Но оказалось, это я начала слишком поздно.
Поднимает пластиковый стаканчик, в котором ей подали вино к обеду, произносит «чин-чин» и отпивает.
Сосед поворачивается к ней. У него легкая, обаятельная улыбка.
– Никогда не был в Фарго. Только сериал смотрел. – Он прищуривается. – А вы в «Фарго» не снимались? По-моему, я вас там видел. Вы играли судебного эксперта или кого-то вроде него, а потом Юэн Макгрегор вас придушил.
– Нет, дорогой мой. Это был «Контракт на убийство», а с гарротой за мной бегал Джеймс Макэвой.
– Ах да, точно! Помню же, что видел, как вас убивают! И часто вам случается умирать?
– Постоянно. Один раз снималась с Ричардом Харрисом, он должен был забить меня до смерти подсвечником – и на это ушел весь день. Сорок дублей, пять перестановок камеры. Под конец бедняга просто валился с ног.
Сосед задумывается, затем широко открывает глаза, и Вероника понимает, что он вспомнил и фильм, и ее роль. Тогда ей исполнилось двадцать два, и во всех, без преувеличения, сценах она играла голой. Дочь Вероники однажды спросила: «Мама, когда ты открыла для себя одежду?» – «Сразу после того, как родилась ты, милая», – ответила она.
Дочь Вероники – настоящая красавица и тоже могла бы сниматься в кино, а вместо этого делает шляпы. Когда Вероника думает о ней, что-то сладко сжимается в груди. Чем она заслужила такую дочь: счастливую, уравновешенную, твердо стоящую на земле? Стоит подумать о себе – о своем эгоизме, нарциссизме, о том, какой была равнодушной и безалаберной матерью, сколько раз пренебрегала дочерью ради карьеры, – и кажется невероятным, что судьба наградила ее таким ребенком.
– Я Грег, – представляется ее сосед. – Грег Холдер.
– Вероника д’Арси.
– Что привело вас в Лос-Анджелес? Съемки? Или вы там живете?
– Летела встречать апокалипсис. Я играю мудрую старуху в пустыне. По крайней мере, кажется, это была пустыня. Мне показали только зеленый экран. Надеюсь, настоящий апокалипсис случится не сегодня и не завтра: хотелось бы, чтобы фильм успел выйти. Как вы думаете, это возможно?
Грег смотрит в окно, на облачный пейзаж.
– Конечно. Это же Северная Корея, а не Китай. Что они нам сделают? У нас апокалипсиса не будет. Вот у них – может быть.
– А сколько людей живет в Северной Корее? – интересуется девочка с другой стороны прохода, чернокожая девочка в забавных огромных очках.
Она как-то очень по-взрослому наклонилась к ним и внимательно слушает разговор.
Ее мать, натянуто улыбнувшись Грегу и Веронике, трогает дочь за плечо.
– Милая, не надоедай другим пассажирам!
– Она мне вовсе не надоедает, – возражает Грег. – Не знаю, малышка. Но многие из них живут на фермах, рассеянных по всей стране. Большой город там, кажется, только один. Что бы ни случилось, думаю, с большинством тамошних жителей все будет в порядке.
Девочка выпрямляется в кресле, задумывается, потом наклоняется к матери и что-то ей шепчет. Мать зажмуривается и мотает головой. Интересно, думает Вероника, сознает ли она, что все еще держит дочь за плечо?
– У меня дочь примерно того же возраста, что и она, – говорит Грег.
– А у меня дочь примерно того же возраста, что и вы, – сообщает ему Вероника. – И я люблю ее больше всего на свете.
– Ага. Я тоже. То есть свою дочь, конечно, не вашу. Хотя ваша наверняка тоже замечательная.
– Вы летите домой? К ней?
– Да. Позвонила жена и попросила меня пораньше закончить с командировкой. Она, видите ли, влюбилась в какого-то парня, с которым познакомилась в Фейсбуке, и просит меня вернуться и присмотреть за дочерью, пока сама поедет к нему в Торонто.
– О боже мой! Неужели вы серьезно? Или ожидали чего-то подобного?
– Ну я замечал, что она слишком много времени проводит в интернете, – но, честно говоря, и сам слишком много времени проводил за бутылкой. Скорее всего, я алкоголик. Скорее всего, с этим надо что-то делать. Например, бросить пить прямо сейчас. – И он одним глотком приканчивает свой скотч.
Вероника разводилась дважды и оба раза остро сознавала, что ответственность за разрушение семейного очага лежит на ней. Когда она вспоминает, как эгоистично и бессовестно вела себя, как играла чувствами и Роберта, и Франсуа, ей становится горько и стыдно – вот почему она так рада выразить сострадание и солидарность мужчине, которому изменила жена. Загладить свою вину хоть такой малостью.
– Мне очень жаль. Должно быть, тяжело для вас! Такое известие – как взрыв бомбы.
– Что вы сказали? – снова наклонившись к ним, переспрашивает девочка напротив. Большие карие глаза за стеклами очков, кажется, не мигают вовсе. – Мы сбросим на них ядерную бомбу?
В детском голосе нет страха – только любопытство. А вот в том, как ее мать шумно, судорожно втягивает в себя воздух, слышится почти панический страх.
Грег поворачивается к девочке, улыбается заразительной улыбкой, веселой и ласковой, и Вероника вдруг думает: «Ах, будь я моложе лет на двадцать…» Пожалуй, они бы с этим парнем отлично друг другу подошли.
– Не знаю, что планировали военные на такой случай, так что не могу точно тебе ответить. Но…
Вдруг мимо них с ревом пролетает другой самолет, за ним еще пара. Один проносится так близко от крыла, что Вероника успевает заметить человека в кабине: он в шлеме, лицо закрыто каким-то дыхательным аппаратом. Эти самолеты совсем не похожи на «Боинг-777», несущий их на восток: огромные стальные хищные птицы, окрашенные в серый цвет пули или свинца. Лайнер сотрясается, пассажиры кричат и хватаются друг за друга. Вой бомбардировщиков, что пересекли ему путь, проникает каждому из пассажиров в самое нутро, дрожью отдается во всем теле. Миг – и они исчезают, оставив за собой лишь белые следы, тающие в безбрежных голубых небесах.
Наступает глубокое потрясенное молчание.
Вероника д’Арси смотрит на Грега Холдера – и видит, что он смял в кулаке пластиковый стаканчик из-под виски. В тот же миг он и сам это замечает и, рассмеявшись, выбрасывает изувеченный стакан в мусорку.
Потом поворачивается к девочке и заканчивает так, словно его и не прерывали:
– Но я бы сказал, что, по всем признакам, ответ – «да».

Дженни Слейт, второй класс

– Это Б-1, – расслабленным, почти довольным голосом говорит Бобби, ее любовь. – «Лансеры». Раньше были полностью загружены ядерными зарядами, но наш черный Иисусик с этим покончил. И все же огневой силы у них на борту достаточно, чтобы поджарить всех собак в Пхеньяне! Забавно: до сих пор у них в КНДР даже за жареными собаками очереди выстраивались!
– Почему они там не бунтуют? – говорит Дженни. – Я не понимаю, почему они не восстали, пока еще была возможность? Им что, нравятся трудовые лагеря? Нравится голодать?
– Разница между западным менталитетом и восточным, – объясняет Бобби. – У них там, на Востоке, индивидуализм считается отклонением. – И добавляет вполголоса: – Общество-муравейник. И мышление как у муравьев!
– Извините меня, – вмешивается нервный немолодой еврей напротив, тот, что сидит рядом с восточной девушкой. Что он еврей, видно с первого взгляда – с тем же успехом мог бы носить бороду и пейсы. – Вы не могли бы говорить потише? Моя соседка расстроена.
Бобби и так старается говорить тише! Такой уж у него голос – как труба. Шептаться он не умеет в принципе, и это уже не раз навлекало на них неприятности.
– А чего расстраиваться? – не понимает он. – Не позднее завтрашнего утра Южная Корея сможет наконец вздохнуть спокойно. Никаких больше психопатов по ту сторону разграничительной линии! Семьи воссоединятся. Ну… не все, конечно. Боюсь, отличать гражданских от военных наши бомбы еще не научились!
Бобби говорит с небрежной уверенностью человека, двадцать лет готовящего новостные репортажи. Он работает в телекомпании, которой принадлежит около семидесяти местных телеканалов: свою задачу она видит в том, чтобы предоставлять американцам правдивую информацию, не зараженную предрассудками мейнстримовых медиа. Бобби бывал и в Ираке, и в Афганистане. Во время эпидемии Эболы летал в Либерию расследовать, правда ли, что лихорадка – вышедшее из-под контроля биологическое оружие ИГИЛ. Бобби ничего не боится. И ничто не может его смутить.
Дженни была беременна – и не замужем. Родители выгнали ее из дома. Работала в магазинчике при заправке, там же и ночевала – в задней комнатке, меж коробок с консервами. Бобби купил ей комплексный обед в «Макдоналдсе» и заявил: «Да плевать мне, кто отец. Я этого ребенка буду любить, как своего». Дженни уже записалась на аборт. Бобби долго говорил с ней, спокойно и серьезно. Сказал: если она пойдет с ним – он даст и ей, и ребенку хорошую, счастливую жизнь. А если поедет в клинику – убьет ребенка и погубит свою душу.
Дженни пошла с ним – и ни разу об этом не пожалела.
Он выполнил все свои обещания, до последнего слова. Любил ее, да что там – обожал! Говорил, что влюбился с первого взгляда. А для нее… для нее он стал чудом. Чтобы уверовать, ей не понадобилось ни хлебов, ни рыб – хватило Бобби. Порой Дженни фантазировала, как какой-нибудь либерал – например, из «Женщин за мир» или из команды Берни – стреляет в Бобби, а она закрывает его от пули своим телом и умирает у него на руках. Она всегда хотела умереть за Бобби. И, целуясь с ним в последний раз, ощутить вкус собственной крови на губах.
– Как жаль, что нельзя отсюда позвонить! – произносит вдруг хорошенькая восточная девушка. – Ведь в самолетах иногда бывают телефоны. Если бы позвонить, хоть кому-нибудь! Эти бомбардировщики – когда они долетят?
– Даже если бы можно было звонить с самолета, – замечает Бобби, – сейчас туда вряд ли дозвонишься. Первое, что делает наша армия при атаке, – глушит в регионе всю связь. И одной Северной Кореей они не обойдутся. На Юге ведь тоже есть агенты Севера, «спящие», и они могут спланировать ответный удар. И потом, сейчас все на Корейском полуострове наверняка звонят родным! Все равно что Одиннадцатого сентября пытаться дозвониться на Манхэттен. Только теперь настал их черед. 
– Их черед? – повторяет еврей. – Их черед? Должно быть, я пропустил новость о том, что в гибели башен-близнецов виновата Северная Корея. Мне казалось, это была Аль-Каида.
– Так Северная Корея много лет продавала им оружие и снабжала информацией, – сообщает ему Бобби. – Они там все заодно. Много десятилетий КНДР была главным проповедником антиамериканизма по всему миру!
Дженни подталкивает Бобби плечом и добавляет:
– Так было раньше. А в последние годы никто не ненавидит США больше, чем наши собственные черные сограждане!
Она повторяет изречение Бобби, сказанное им несколько дней назад, – понимает, что ему это будет приятно.
– Ну и ну! – говорит еврей. – Ничего более расистского я в жизни не слышал! Если теперь миллионы людей погибнут – это случится потому, что другие миллионы людей, такие, как вы , проголосовали за некомпетентных, никчемных, ненавидящих весь мир идиотов!
Восточная девушка съеживается в кресле и закрывает глаза.
– Такие, как моя жена? Это какие же? – приподнимает бровь Бобби.
– Бобби! – просит Дженни. – Не надо. Все в порядке. Я не обижаюсь.
– Я не спрашивал, обижаешься ты или нет. Я спрашиваю у этого джентльмена, каких это «таких людей» он имеет в виду?
– Невежественных, высокомерных и жестоких! – чеканит еврей. На щеках у него пылают красные пятна.
Весь дрожа, он отворачивается.
Бобби целует жену в висок и неторопливо отстегивает ремень.

Марк Форстенбош, кабина пилотов

Десять минут Форстенбош успокаивает пассажиров второго класса, еще пять минут вытирает с головы Арнольда Фидельмана пиво и помогает ему сменить свитер. Говорит и Фидельману, и Роберту Слейту: если увидит, что кто-нибудь из них еще раз встанет со своего места до посадки, – в аэропорту обоих задержит полиция. Жирдяй Слейт безмятежно выслушивает упреки, затягивает потуже ремень и сидит, сложив руки на коленях и кротко глядя перед собой. Арнольд Фидельман порывается протестовать. Его трясет, на лице выступают багровые пятна; успокаивается он, лишь когда Форстенбош наклоняется, чтобы подоткнуть ему одеяло. Склонившись над креслом Фидельмана, Форстенбош говорит ему тихонько: как только самолет приземлится, мы вдвоем подадим заявление, и Слейта привлекут за словесные оскорбления и физическое насилие. Фидельман отвечает ему удивленным и благодарным взглядом: так смотрит гей на гея в мире, полном Робертов Слейтов.
Старшего стюарда подташнивает, и он возвращается в нос самолета, чтобы передохнуть и восстановить равновесие. Салон целиком и полностью провонял рвотой и страхом. Безутешно плачут дети. Форстенбош видел, как две женщины молятся.
Он приглаживает волосы, моет руки, делает несколько глубоких вдохов. Идеалом для Форстенбоша всегда был герой Энтони Хопкинса в «На исходе дня»: для него этот фильм – не трагедия, а гимн преданному служению. Порой Форстенбошу хотелось бы родиться англичанином. Он сразу узнал Веронику д’Арси в бизнес-классе; однако профессионализм не позволяет ему демонстрировать преклонение перед знаменитостью, пока не окончится полет.
Успокоившись, Форстенбош покидает комнату стюардов и идет в рубку, чтобы сообщить капитану Уотерсу, что по приземлении им потребуется служба безопасности. В бизнес-классе останавливается возле женщины, которая задыхается от волнения. Форстенбош берет ее за руку – и вспоминает, как в последний раз держал за руку свою бабушку: она тогда лежала в гробу. Пальцы у женщины такие же холодные и безжизненные. Форстенбош думает о том, как эти идиоты-вояки просвистели мимо их лайнера, и содрогается от негодования. Вообще о людях не думают! Ничего нет отвратительнее, чем когда люди совсем не думают о тех, кто рядом. Форстенбош успокаивает женщину, показывает ей дыхательное упражнение для борьбы с паникой, заверяет, что они скоро сядут.
Рубка полна солнца и спокойствия. И неудивительно. Все в работе пилотов нацелено на то, чтобы даже кризис – а сейчас именно кризис, и такой, к какому симуляторы их не готовили, – превратить в рутинную задачу, разбить на этапы и решать согласно установленным правилам.
Второй пилот, энергичная девушка, принесла с собой на борт обед в коричневом бумажном пакете. Когда у нее задрался рукав, Форстенбош разглядел часть татуировки, белого льва прямо над запястьем. Он смотрит на нее – и видит ее прошлое: трейлерный парк, брат-наркоман, разведенные родители, первая работа в «Уолмарте», отчаянный побег в армию. Он чувствует с ней родство – и может ли быть иначе? Так же прошло и его детство, только вместо армии он сбежал в гей-клубы Нью-Йорка. В последний раз, когда девушка открыла ему дверь в рубку, Форстенбош заметил, что она старается скрыть слезы, и от этого больно сжалось сердце. Ничто не расстраивает его сильнее, чем горе других.
– Что происходит? – спрашивает Форстенбош.
– Заходим на посадку через десять минут, – отвечает Бронсон.
– Если повезет, – добавляет Уотерс. – Перед нами еще с полдюжины самолетов в очереди.
– А с того конца земли что-нибудь слышно? – интересуется Форстенбош.
Несколько секунд все молчат. Потом Уотерс говорит сухим, официальным тоном:
– Согласно сообщению Геологической Службы США, на Гуаме зарегистрирован сейсмический толчок мощностью шесть и три десятых балла по шкале Рихтера.
– Соответствует двухстам пятидесяти килотоннам, – добавляет Бронсон.
– Ядерная боеголовка, – констатирует Форстенбош.
– В Пхеньяне тоже что-то произошло, – добавляет Бронсон. – За час до Гуама вырубилось телевидение: по всем каналам начали показывать настроечную таблицу. Разведка сообщила, что в течение нескольких минут погибли полтора десятка высокопоставленных госчиновников. То ли мы устроили там дворцовый переворот, то ли попытались уничтожить правительство КНДР точечными ударами. Так или иначе, они этому явно не обрадовались.
– Форстенбош, ты что-то хотел? – спрашивает Уотерс.
– Во втором классе произошла драка. Пассажир вылил соседу пиво на голову…
– Другого времени не нашел! – возмущается Уотерс.
– Я предупредил их обоих, но, возможно, когда мы сядем, стоит поставить в известность полицию Фарго. Думаю, жертва захочет подать заявление.
– Ладно, сообщу в Фарго, хотя ничего не обещаю. Есть у меня ощущение, что там сейчас сумасшедший дом и службе безопасности будет не до нас.
– У женщины в бизнес-классе паническая атака. Ведет себя тихо, старается не пугать дочь, но ей трудно дышать. Я показал ей, как дышать в бумажный пакет. Хотелось бы известить медицинскую службу на земле, чтобы ее встретили с кислородным баллоном.
– Сделаем. Что-нибудь еще?
– Еще с десяток мелких происшествий, с ними мы сами справимся. И вопрос: кто-нибудь из вас, в нарушение всех инструкций, хочет вина или пива?
Оба смотрят на него, и Бронсон расплывается в улыбке.
– Форстенбош, я хочу от тебя ребенка! – заявляет она. – У нас выйдет отличный малыш!
– Поддерживаю, – кивает Уотерс.
– Это значит «да»?
Уотерс и Бронсон переглядываются.
– Лучше нет, – решает Бронсон, и Уотерс кивает.
– Но как только приземлимся, – добавляет капитан, – не откажусь от самого холодного «Дос Экиса», какой найдется у тебя в холодильнике!
– Знаешь, что мне больше всего нравится в полетах? – говорит Бронсон. – Здесь, наверху, всегда солнечно. И кажется невозможным, чтобы в такой ясный солнечный день случилось что-нибудь плохое!
Все трое в восхищении смотрят на облачный пейзаж… и вдруг белая пушистая равнина под крылом самолета взрывается, словно пронзенная сотней копий. Сто колонн белого дыма – слева, справа, спереди, сзади – прорывают облака и вздымаются в небеса. Похоже на фокус, как будто разом открылись некие скрытые в облаках источники пара. Миг спустя по самолету бьет снизу ударная волна: его подкидывает и отбрасывает в сторону. Десяток красных лампочек вспыхивают на приборной доске. Визжат тревожные сирены. Форстенбош видит все это в одно мгновение, а в следующий миг его сбивает с ног, и секунду или две он плывет в воздухе, словно парашют – человек из шелка, наполненный воздухом. А потом врезается головой в стену и падает так стремительно, так жестко, что на миг кажется – в днище самолета открылся люк, и его вышвырнуло прочь, в бескрайнюю синеву.

Дженис Мамфорд, бизнес-класс

– Мама! – кричит Дженис. – Мам, смотри! Что это?
Не так страшно то, что в небесах, как то, что в салоне. Кто-то пронзительно визжит: звук вонзается Дженис в голову яркой серебристой нитью. Взрослые кричат и воют, точно привидения.
«Боинг» наклоняется влево, тут же его резко швыряет вправо. Самолет петляет по лабиринту между исполинскими колоннами, будто в каком-то необъятном соборе. Слово КОЛОННА попалось Дженис на Региональном диктанте в Энглвуде. Оно совсем несложное.
Милли, ее мама, не отвечает. Она медленно, размеренно дышит в бумажный пакет. Милли никогда раньше не летала, да и вообще не выезжала из Калифорнии. Дженис тоже – но, в отличие от матери, с радостным нетерпением ждала и путешествия, и полета. Дженис всегда мечтала полетать на самолете! И еще поплавать на подводной лодке. Хотя, пожалуй, готова согласиться и на байдарку с прозрачным дном.
Хор отчаяния и ужаса постепенно стихает (это называется ДИМИНУЭНДО – слово, попавшееся ей в первом раунде финала штата, уж-ж-ж-жасно сложное, она тогда чуть-чуть не продула!). Дженис снова наклоняется к тому симпатичному соседу, что с самого начала полета пьет из стакана чай со льдом.
– Это были ракеты? – спрашивает она.
Отвечает ей женщина, его соседка, та, что снимается в кино. Она говорит с чудесным британским акцентом. Британский акцент Дженис слышала только в кино – и его обожает.
– МБР, – объясняет актриса. – Полетели на другой конец света.
Дженис замечает, что актриса и сосед, что все время пил чай со льдом, держат друг друга за руки. На лице у актрисы застыло почти каменное спокойствие. А вот человек рядом сидит с таким выражением, как будто его вот-вот вырвет. И сжимает ее руку так, что даже костяшки пальцев у него побелели.
– Вы родственники? – спрашивает Дженис.
Она не представляет, зачем бы еще людям держаться за руки.
– Нет, – качает головой симпатичный сосед.
– Тогда почему вы держитесь за руки?
– Потому что нам страшно, – признается актриса, хотя на вид совсем не похоже, что ей страшно. – Когда берешь кого-то за руку, становится легче.
– А-а! – тянет Дженис и быстро берет маму за свободную руку. Мама бросает на нее благодарный взгляд из-за пакета, что раздувается и сдувается, точно бумажное легкое. Дженис оборачивается к симпатичному соседу. – Хотите взять меня за руку?
– Да, спасибо, – кивает симпатичный сосед, и они берут друг друга за руки через проход.
– А что такое Эм-Бэ-Эр?
– Межконтинентальные баллистические ракеты, – отвечает он.
– Ой, я знаю это слово! «МЕЖКОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ» – я писала его на Региональном диктанте!
– Правда? А я вот не уверен, что смогу навскидку сообразить, как оно пишется.
– Ну это совсем просто! – И Дженис гордо произносит слово «межконтинентальный» по буквам.
– Поверю тебе на слово. Похоже, ты в этом эксперт.
– Я лечу на диктант в Бостон. Там будет международный полуфинал. Если пройду, то поеду на финал в Вашингтон, и меня покажут по телевизору! Никогда не думала, что окажусь в Бостоне или в Вашингтоне. Хотя что побываю в Фарго, я тоже не думала. Мы ведь все равно приземлимся в Фарго?
– Думаю, ничего другого нам не остается, – говорит симпатичный сосед.
– А сколько Эм-Бэ-Эр выпустили? – интересуется Дженис, вертя головой, чтобы сосчитать дымные столбы вокруг.
– Все, что были, – произносит актриса.
Дженис задумывается ненадолго, а потом задает вопрос:
– А что, если мы пропустим диктант?
На сей раз отвечает мама – и голос у нее сиплый, будто она простудилась или долго плакала:
– Милая моя, боюсь, так оно и будет.
– Ой! – восклицает Дженис. – Ну как же так?
Ей очень обидно. Почти как в прошлом году, когда они в классе организовали «Тайного Санту», и она единственная не получила подарка, потому что ее «тайный Санта», Мартин Кохасси, слег с мононуклеозом.
– Ты бы обязательно победила, – утешает мама и крепко зажмуривает глаза. – И не только в полуфинале.
– Но диктант только завтра вечером! – возражает Дженис. – Может, утром сядем на другой самолет?
– Не уверен, что завтра будут другие самолеты, – словно извиняясь, говорит симпатичный сосед.
– Это из-за того, что случилось в Северной Корее?
– Нет, – отвечает ее новый друг с той стороны прохода. – Вероятнее, из-за того, что скоро случится здесь.
Милли открывает глаза и говорит:
– Ш-ш-ш! Вы ее напугаете!
Но Дженис не страшно – она просто не понимает. Человек с той стороны прохода все держит ее за руку и покачивает взад-вперед, взад-вперед.
– Какое самое трудное слово попадалось тебе на диктантах? – спрашивает он.
– АНТ-РО-ПО-ЦЕН! – не раздумывая отвечает Дженис. – Из-за него я проиграла полуфинал в прошлом году! Думала, там в середине тоже А. «Антропоцен» значит «эпоха человека». Например: «Эра антропоцена сравнительно с другими геологическими периодами выглядит очень недолгой…»
Несколько мгновений сосед пристально смотрит на нее, а потом разражается хриплым смехом.
– Это уж точно!
Кинозвезда не отрывает взгляд от иллюминатора, от огромных белых колонн за ним.
– Никто и никогда не видел небо таким. Эти облачные башни… Как будто яркий солнечный день заперт за решетку из дыма. Дым растет, растет и подпирает небеса. Что за чудесный день сегодня! Скоро, мистер Холдер, вы увидите в моем исполнении еще одну смерть. Правда, не могу обещать, что эту роль сыграю так же блестяще, как предыдущие. – Она закрывает глаза. – Как я хотела бы увидеть дочь! Но вряд ли теперь… – Открывает глаза, смотрит на Дженис и умолкает.
– И я сейчас думаю о своей дочери, – говорит мистер Холдер. Потом поворачивается и смотрит мимо Дженис, на ее маму. – Понимаете ли вы, как вам повезло?
Дженис удивленно переводит взгляд на маму – та кивает. Значит, понимает.
– Мам, в чем тебе повезло? – спрашивает она.
Милли прижимает ее к себе и целует в висок.
– В том, что ты сейчас со мной, пуговка.
– А-а.
Все равно непонятно, в чем тут везение. Дженис и так всегда с мамой!
Тут она замечает, что симпатичный сосед отпустил ее руку, а подняв на него глаза, видит, что он обнял актрису, а она обняла его в ответ, и они целуются, неторопливо и нежно. С ума сойти – она же намного его старше! Но они целуются – совсем как влюбленные в конце фильма, перед тем, как по экрану идут титры, включается свет, и зрители расходятся по домам. И это так странно, так чудно, что Дженис просто не может не рассмеяться.

А Ра Ли, второй класс

На свадьбе брата в Чеджу А Ра Ли на секунду увидела своего отца, умершего семь лет назад.
Свадебная церемония и прием проходили в частном саду, просторном и прекрасном, рассеченном надвое глубокой, холодной искусственной рекой. Дети бросали в реку пригоршни рыбьего корма и смотрели, как кидаются на корм радужные карпы – сотни рыб, сверкающих и переливающихся цветами сокровищ: розово-золотым, платиновым, иззелена-медным. От детей взгляд А Ра скользнул к легкому каменному мостику через поток – и там, на мосту, она увидела отца. Он стоял у перил, в одном из своих дешевых костюмов, и улыбался ей. Она ясно его видела – каждую морщинку на крупном, добром, родном лице. Это зрелище поразило ее: от потрясения пресеклось дыхание, и пришлось на миг отвести взгляд. А когда она снова подняла глаза, отца уже не было. К тому времени, когда все сели за стол, А Ра пришла к мысли, что, должно быть, приняла за отца его младшего брата Юма: он похож на него и стрижется так же. В такой волнующий день легко на миг принять одного за другого… особенно если учесть, что на свадьбу она решила не надевать очки.
На земле студентка кафедры эволюционной лингвистики в МТИ верит только в то, что можно записать, измерить, изучить, доказать. Сейчас же, паря над землей, чувствует себя более открытой для невозможного. «Боинг-777» – все триста с чем-то тонн – мчится по небу, влекомый мощной невидимой силой. Ничто не несет его на спине. Что, если с живыми и мертвыми, с прошлым и настоящим дело обстоит так же? Наше «сейчас» – крыло самолета, а история проплывает под ним. Отец А Ра любил праздники: сорок лет он руководил фабрикой сувениров, так что праздники его кормили. И здесь, в небесах, А Ра готова поверить: он просто не позволил смерти встать между собой и счастливым событием.
– Черт, как же я боюсь! – говорит Арнольд Фидельман.
А Ра кивает. Она тоже.
– И злюсь. Ох, как же я зол!
Здесь А Ра перестает кивать. Она не злится, потому что сама так решила. Не хочет злиться. Особенно сейчас.
– Этот ублюдок, там, наверху, – продолжает Фидельман, – этот мистер Сделаем-Америку-Снова-Зашибись! Хотел бы я вернуть время назад, хоть на денек, чтобы его забросали грязью и тухлыми яйцами! Думаете, если бы у власти был Обама, могло бы случиться такое? Такое… безумие? Послушайте меня. Когда мы сядем… если сядем… вы сможете вместе со мной пойти в полицию? Я хочу подать заявление. Сообщить о том, что случилось. Вы – беспристрастный свидетель. Полиция к вам прислушается. Этого жирного мудака арестуют, и пусть встречает конец света в душной вонючей камере, в компании бомжей и алкашей!
А Ра закрывает глаза и пытается вернуться на свадьбу, в тот сад. Хочет снова стоять на берегу искусственной реки, и повернуть голову, и увидеть на мосту отца. Она больше не испугается. Взглянет отцу в глаза и улыбнется в ответ.
Однако остаться в прекрасном саду, созданном ее разумом, никак не выходит. Голос Фидельмана звучит все громче, в нем появляются дребезжащие истерические нотки. Тот толстяк, Бобби, слышит его последние слова и начинает с ним переругиваться со своего места.
– Когда будешь писать заявление, – говорит он, – не забудь упомянуть, как ты обозвал мою жену!
– Бобби! – просит жена толстяка, хрупкая женщина, что смотрит на него с обожанием. – Не надо!
А Ра медленно выдыхает и произносит:
– Никто не напишет никаких заявлений в полицию Фарго.
– Вот тут вы ошибаетесь! – возражает Фидельман.
Голос у него дрожит. И ноги дрожат.
– Нет, – настаивает А Ра. – Не ошибаюсь. Я знаю точно.
– Почему вы так уверены? – спрашивает жена Бобби. У нее быстрые птичьи жесты и яркие птичьи глаза.
– Потому что мы не сядем в Фарго. Через несколько минут после того, как выпустили ракеты, наш самолет прекратил кружить над аэропортом. Разве вы не заметили? Мы уже довольно давно перестали летать кругами. И сейчас летим на север.
– Откуда вы знаете? – сомневается маленькая женщина.
– Солнце слева от самолета. Значит, движемся на север.
Бобби и его жена выглядывают в окно. Жена издает согласное и уважительное: «М-м!»
– А что к северу от Фарго? – спрашивает она. – И зачем нам туда лететь?
Бобби медленно поднимает руку ко рту: жест, который может означать раздумье, но А Ра видит в нем иной смысл. Бобби понял, почему они не приземлились в Фарго, – и не хочет говорить об этом вслух.
Стоит закрыть глаза, и А Ра ясно видит ядерные боеголовки: они уже покинули атмосферу Земли, добрались до вершины своей смертоносной параболы и теперь, повинуясь силе тяготения, падают вниз. Быть может, не пройдет и десяти минут, как они обрушатся на другую сторону света. А Ра видела не меньше тридцати ракет: на двадцать больше, чем требуется, чтобы уничтожить страну размером меньше Новой Англии. А те тридцать, что взмыли в небо у них на глазах, – несомненно, лишь малая часть всего выпущенного арсенала. Такой удар требует пропорционального ответа; и можно не сомневаться, что траектории американских МБР пересеклись с путями сотен ракет, летящих в обратном направлении. Что-то пошло не так, чудовищно не так – и, наверное, это было неизбежно. К геополитическому фитилю поднесли огонь: рано или поздно должен прозвучать взрыв.
Впрочем, А Ра закрывает глаза не для того, чтобы воображать летящие ракеты. Она хочет вернуться в Чеджу. К разноцветным карпам в реке. К чудным вечерним ароматам цветов и свежесрезанной травы. К отцу, что стоит на мосту, опершись локтями на перила, и лукаво улыбается ей.
– Этот мужик… – ноет Фидельман. – Этот мужик. И его чертова жена. Болтают про «азиатов». Сравнивают людей с муравьями. Выливают людям пиво на голову. Этот мужик и его чертова жена привели к власти таких же тупых безответственных уродов, как они сами, – и вот результат! Видите, к чему это привело? Видите?!
Голос дрожит. Кажется, он вот-вот заплачет.
А Ра снова открывает глаза.
– Этот мужик и его чертова жена на одном самолете с нами. Мы все  сейчас в одном самолете. – Она переводит взгляд на Бобби и его жену; те тоже слушают. – Неважно, как мы сюда попали. Важно, что все мы теперь здесь. В небесах. В беде. Бежим от того, что гонится за нами по пятам. – Она улыбается; и ей кажется, что ее улыбка похожа на отцовскую. – В следующий раз, когда вам захочется вылить на кого-нибудь пиво, лучше отдайте его мне. От глотка пива я сейчас не откажусь.
Мгновение Бобби смотрит на нее как завороженный, широко раскрытыми глазами, и вдруг смеется, громко и весело.
– Но почему мы летим на север? – спрашивает его жена. – Ты думаешь, они могут ударить по Фарго? Могут ударить по нам ? Прямо по середине Соединенных Штатов?
Бобби молчит, и она переводит взгляд на А Ра.
Та не знает, что сказать, – не знает, станет ли правдивый ответ новым ударом или актом милосердия. Впрочем, ее молчание – уже ответ.
Женщина плотно сжимает губы. Смотрит на своего мужа и произносит:
– Если нам всем предстоит умереть, хочу, чтобы ты знал: Роберт Джереми Слейт, ты был мне хорошим мужем, и я буду счастлива умереть рядом с тобой.
Бобби поворачивается к жене, звучно ее целует и говорит:
– Шутишь, что ли? Да я до сих пор поверить не могу, что за меня, жирдяя, такая красавица согласилась пойти! Это же все равно что миллион в лотерею выиграть!
Фидельман пожирает их гневным взглядом.
– Черт бы вас побрал! Не смейте делать вид, что вы такие же люди! – И, скомкав мокрую от пива бумажную салфетку, бросает ее Бобби Слейту в лицо.
Салфетка попадает Бобби в висок. Толстяк поворачивается, смотрит на Фидельмана… и снова смеется, тепло, по-доброму.
А Ра откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза.
Вокруг нее ласковый весенний вечер, она идет вдоль реки к мосту, а с моста на нее смотрит отец.
Она ступает на каменный свод, и отец протягивает ей руку и ведет в благоуханный сад, где уже начинаются танцы.

Кейт Бронсон, кабина пилотов

К тому времени, когда Кейт Бронсон заканчивает полевую обработку ссадины на голове у Форстенбоша, стюард начинает ворочаться и стонать. Она снимает с него очки, кладет в нагрудный карман. Левое стекло треснуло при падении.
– Никогда в жизни, – говорит Форстенбош, – за двадцать лет работы я не падал в самолете! Я же в небесах как Фред Астер! Нет, как Грейс Келли – могу всю работу стюардов выполнять в одиночку, задом наперед и на каблуках!
– Не видела ни одного фильма с Фредом Астером, – признается Кейт. – Я из тех девчонок, что предпочитают Слая Сталлоне.
– Деревенщина! – фыркает Форстенбош.
– Еще какая! – соглашается Кейт и слегка сжимает его руку. – Нет-нет, не вставай пока. Отдыхай.
Она легко вскакивает на ноги и садится на свое место рядом с Уотерсом. Ракеты сбили с толку систему визуализации, несколько минут она мигала сотней красных огоньков, но сейчас пришла в норму. Поблизости нет никого и ничего, кроме других самолетов, да и тех немного – большинство все еще кружит над Фарго. Пока Кейт возилась с Форстенбошем, капитан Уотерс развернул самолет в новом направлении.
– Что происходит?
Ее пугает его лицо: восковое, почти бесцветное.
– Происходит все, – отвечает он. – Президент перемещен в безопасное укрытие. В новостях сообщают, что Россия нанесла по нам ядерный удар.
– Почему? – спрашивает Кейт. Как будто это важно.
Он беспомощно пожимает плечами, однако отвечает:
– Россия, или Китай, или оба вместе подняли в воздух истребители, чтобы перехватить наши бомбардировщики прежде, чем они доберутся до Кореи. В ответ наша подлодка в Тихом океане подбила русский авианосец. И так далее, и так далее.
– Так что… – говорит Кейт.
– В Фарго мы не летим.
– А куда? – Даже одно это слово дается ей с трудом. Внутри, за грудиной, тугая пустота.
– Попробуем приземлиться где-нибудь на севере, подальше от того, что… что сейчас будет твориться под нами. Должно же быть место, которое никому не угрожает! В Нунавуте, может? Там есть аэродром Икалуит. Дыра на краю света, всего одна взлетно-посадочная… но технически мы сможем там сесть. И горючего должно хватить.
– Вот я дура, – вздыхает Кейт. – Зимнюю куртку не взяла.
– Сразу видно, на дальних перевозках ты новичок, – комментирует Уотерс. – Никогда не знаешь, куда тебя пошлют следующим рейсом, так что брать с собой надо все, от плавок до рукавиц.
На дальних перевозках Кейт действительно новичок – летать на «Боингах» начала всего полгода назад, – но, пожалуй, эту насмешку не стоит принимать близко к сердцу. Вряд ли ей еще когда-нибудь выпадет случай вести коммерческий рейс. Как и Уотерсу. Скорее всего, летать теперь будет просто некуда.
Никогда больше Кейт не увидит свою мать, оставшуюся в Пенсилтаки. Что ж, невелика потеря. Мама сгорит в ядерном пожаре вместе с отчимом, который начал совать Кейт лапы в штаны, когда ей было четырнадцать. Кейт пожаловалась маме, а та ответила: сама виновата, одеваешься как шлюха.
А вот двенадцатилетнего сводного брата действительно жаль. Лайам хороший парень, добрый и мирный. И он аутист. На прошлое Рождество Кейт подарила ему дрона, и любимым развлечением Лайама стало запускать его в небеса и фотографировать землю с высоты. Кейт понимает его чувства. Для нее это тоже самое прекрасное в полетах – момент, когда набираешь высоту, и дома внизу съеживаются, делаются маленькими, как модели на симуляторе. Ползущие по дорогам грузовики становятся крохотными, как блестящие божьи коровки, и двигаются, кажется, вовсе без усилий. Высота превращает озера в серебристые ручные зеркальца. Поднимаешься на милю – и целый город внизу будто способен уместиться в ладони. Лайам говорит: он хочет быть маленьким, как люди на тех фото, что он снимает с дрона. Был бы он маленьким – Кейт положила бы его в карман и увезла с собой.
Они приближаются к границе Северной Дакоты, а Кейт вспоминает, как скользила в теплой воде у побережья Фай-Фай-Бич, среди сияющей зелени Тихого океана. Как это было прекрасно – парить, словно в невесомости, над подводным миром. Освободиться от силы притяжения, думает она, – все равно что освободиться от плоти и стать чистым духом.
Их вызывает Миннеаполис.
– Дельта-два-три-шесть, вы отклонились от курса. Вы покидаете наше воздушное пространство. Куда вы направляетесь?
– Миннеаполис, – отвечает Уотерс, – направление ноль-шесть-ноль, прошу перенаправления на Янки-Фокстрот-Браво, аэропорт Икалуит.
– Дельта-два-три-шесть, почему не можете сесть в Фарго?
Уотерс долго молчит, склонившись над передатчиком. Капля пота скатывается по лбу и падает на приборную доску. Кейт видит, что он смотрит на фотографию жены.
– Миннеаполис, Фарго станет первой целью ответного удара противника. На севере у нас больше шансов. У меня на борту двести сорок семь душ.
Некоторое время слышны только помехи. Миннеаполис размышляет.
Вдруг где-то сзади, в небесах, на мгновение вспыхивает ослепительный свет, точно взорвалась лампочка размером с солнце. Кейт отворачивается, зажмуривает глаза. За вспышкой приходит звук: низкий приглушенный грохот, он не столько слышится, сколько ощущается, сотрясает корпус самолета. Когда Кейт размыкает веки, перед глазами у нее плывут зеленые пятна. Снова как на Фай-Фае, где вокруг нее колыхали стеблями неоновые водоросли и извивались светящиеся медузы.
Кейт наклоняется к иллюминатору, вытягивает шею. Внизу, под облаками, примерно в сотне миль под ними, разгорается огонь. И сами облака меняют форму: растут, вспучиваются, лезут вверх.
Кейт опускается в кресло – и в этот миг их настигает новый грохот, сотрясающий самолет до основания, и новая вспышка света. На мгновение Кейт видит кабину как в негативе и чувствует, как что-то опалило ей правую сторону лица, будто рядом включили и сразу выключили солнечную лампу.
– Дельта-два-три-шесть, прием, – говорит Миннеаполис. Голос диспетчера звучит безразлично, почти беззаботно. – Свяжитесь с Центром Управления Полетами в Виннипеге: один-два-семь-точка-три.
– Я вижу вспышки, – сообщает, садясь, Форстенбош.
– Мы тоже, – отвечает Кейт.
– О господи! – произносит Уотерс. Голос у него дрожит и ломается. – Я должен был позвонить жене! Почему я ей не позвонил? Она беременна, на шестом месяце, она там совсем одна!
– Ты ничего не можешь сделать, – говорит Кейт. – И тогда не мог.
– Почему я не позвонил? Почему не сказал  ей? – повторяет Уотерс, словно не слышит.
– Она знает, – отзывается Кейт. – Уже знает. – И сама не может понять, о чем они говорят – об апокалипсисе или о любви.
Новая вспышка. Новый низкий, звучный, зловещий удар.
– Свяжитесь с Виннипегом, – твердит Миннеаполис. – Свяжитесь с ВМС Канады. Дельта-два-три-шесть, вы свободны.
– Миннеаполис, прием, – отвечает Кейт, потому что Уотерс сидит, закрыв лицо руками, тихо всхлипывает и ответить не может. – Спасибо. Берегите себя, ребята. Это Дельта-два-три-шесть. Мы полетели.

Примечания и благодарности

В предисловии я упомянул нескольких мастеров слова, оказавших на меня огромное влияние. И одного позабыл: Бернарда Маламуда, автора «Помощника» и «Мастерового», заметившего как-то, что труп в гробу можно назвать совершенным произведением искусства, ибо в нем «есть и форма, и содержание».
Первый в моей жизни хороший рассказ, «Поп-арт», был написан под большим влиянием «Еврейской пташки» Маламуда, и именно у него я почерпнул свои идеи о сборниках. Книга рассказов – не роман: простого движения сюжета, как в романе, в ней нет. И все же, на мой взгляд, между произведениями, входящими в одну книгу, должна быть какая-то связь, какое-то чувство движения вперед; своего рода путешествие. Вы едете по дороге и каждый вечер останавливаетесь в новой гостинице: вчера – романтический викторианский отель с беседкой на заднем дворе, а сегодня – дешевая придорожная забегаловка, да еще с пятнами на потолке, подозрительно напоминающими засохшую кровь. Каждое место, где вы останавливаетесь, чтобы отдохнуть, переночевать и видеть сны, уникально… но дорога одна и та же – ждет, готовая нести вас дальше и дальше. А когда путешествие завершено, вы оказываетесь в каком-то новом месте, будем надеяться, с хорошим видом из окна – вдыхаете полной грудью и заново перебираете в памяти все места, где вам довелось ночевать.
Надеюсь, это путешествие вас заинтересовало и развлекло. Надеюсь, вы мчались по дороге на полной скорости. Для меня же путь занял чуть больше времени: самый ранний из этих рассказов я написал в 2006 году, а самый недавний – всего за пару месяцев до отправки книги в печать. В целом на книгу у меня ушло чуть больше десятилетия, примерно столько же, сколько и на предыдущий сборник, «Призраки двадцатого века». С такой скоростью, если не произойдет никакого непредвиденного несчастья (хотя можно ли на это рассчитывать?), за оставшееся мне время я напишу еще рассказов тридцать-пятьдесят.
Может быть, думать о подобном невесело; но раз уж вы дочитали до этой страницы, жаловаться уже поздно.
Некоторым читателям всегда интересно знать, как была написана история и о чем думал автор, когда ее сочинял. Откуда взялись пятна крови на потолке номера 217? Есть ли доказательства , что в старой беседке на заднем дворе действительно появляется женщина в лиловом платье? Всех ответов у меня нет, но некоторые, быть может, найдутся. Если вам любопытно – читайте дальше. А если достаточно самих историй – спасибо, что проделали этот путь вместе со мной. Надеюсь, вам понравилось. Как-нибудь прокатимся еще раз?

Предисловие: «А кто у нас папа?» 
Уже слышу ваш возмущенный возглас: «Ка-а-ак, он и к предисловию примечания написал?!» Да, но только для того, чтобы упомянуть: в этом предисловии выражены мысли, которым несколько лет. Элементы «Кто твой отец?», пусть и в иной форме, звучали в моих статьях «Грузовик» («Дорожная ярость», издательство IDW) и «Требуются плохие парни» (впервые опубликована на Goodreads). Уверен, что о влиянии Тома Савини на свои книги я упоминал и где-то еще. Что поделать? Люблю поговорить о себе – причем самыми разными способами.

Полный газ 
Ричард Мэтисон вернулся домой после Второй мировой войны, сел за пишущую машинку и с ходу накатал несколько шедевров жанра ужасов: среди них «Я – легенда», «Невероятный уменьшающийся человек» и «Легенда адского дома». Хоть он и был автором-жанрофлюидом – писал детективы, вестерны, военную прозу и фантастику, в том числе один из лучших эпизодов первого «Звездного пути», – самый глубокий след оставил, конечно, в жанре хоррора. Хорошая история Ричарда Мэтисона несется, словно восемнадцатиколесник с горы без тормозов, – и помоги бог тем, кто окажется у него на пути!
Кстати, в одном из самых известных рассказов Мэтисона, «Дуэль», в роли антагониста как раз выступает огромный бензовоз, потерявший управление. Этот рассказ послужил источником вдохновения для фильма Спилберга, о котором я упоминал в предисловии.
В 2008 году меня спросили, не хочу ли я написать рассказ для антологии в память о Мэтисоне. Идея состояла в том, что каждый автор возьмет какую-нибудь идею Мэтисона и переосмыслит ее, придаст ей новый, неожиданный поворот. Уговаривать меня не пришлось! Я еще не дочитал электронное письмо, а уже точно знал, что хочу сделать! Мне сразу представился рассказ о безликом дальнобойщике, который гонится за бандой байкеров, и о том, как погоня превращается в битву посреди пустыни.
Скоро я сообразил, что с этим рассказом будет одна проблема, и серьезная: никогда в жизни я не ездил на мотоцикле. А вот мой папа ездил! С юных лет немало гонял на двух колесах. Так что я поделился с ним своей идеей и спросил, не хочет ли он написать эту историю вместе со мной. Он согласился. И вот, двадцать восемь лет спустя, мы с папой снова играем в «Грузовики»!
В тот же год, летом, я получил мотоциклетные права и купил себе «Триумф Бонневиль». Что до папы, он предпочитает «Харлей». Однажды летом мы поехали покататься вместе, я на «бонни», он на своем «толстяке». Отлично провели день! А когда вернулись, он сказал: «Байк ты купил недурной… вот только мотор стучит совсем как швейная машинка!»

Карусель 
Из сборника рассказов не сделаешь роман; и все же, как я заметил ранее, в сборнике должно быть некое движение вперед, плавные переходы от одного рассказа к другому. Так что, думается, от первого рассказа, который я написал вместе с отцом, стоит перейти к, быть может, самой бесстыдно стивен-кинговской вещи в моем творчестве. Это практически перепев «Верхом на пуле» или «Дорожный вирус прет на север». Я и не пытался уйти от тех историй, из которых черпал вдохновение, – просто писал как пишется. Даже своим трагическим героям, брату и сестре, дал фамилию Реншо, по имени киллера Реншо из отцовского рассказа «Поле боя»… в «Карусели», кстати, и от него что-то есть.
Музыканты могут записывать кавер-версии композиций артистов, которыми восхищаются. «Блэк Кроус» перепели Hard to Handle Отиса Рединга, «Битлы» спокойно брали песни у Бадди Холли. Писатели такой привилегии лишены: когда «перепеваешь» другого автора строка в строку, это называется плагиатом, и любимый автор дальше общается с тобой через адвоката. Однако писателям позволена некая литературная мимикрия – не столько «перепев», сколько выступление актера, изображающего реальную знаменитость (Олдмен играет Черчилля, Пенн играет Милка).
«Карусель» впервые вышла в виде аудиокниги, причем на виниле —  да, черт возьми, в составе двойного альбома, начитанная Нейтом Кордри. Круто, а? И кстати, если уж говорить о рок-н-ролльщиках, перепевающих других музыкантов: в этом же альбоме можно найти потрясающий кавер на Wild Horses «Роллинг Стоунз», сделанный американским гитаристом по имени Мэтью Райан. Право, стоит найти пластинку, вытереть пыль со старого проигрывателя и это послушать! Каким-то волшебством Мэтту удалось постичь и передать эмоциональную суть сразу и песни «Роллингов», и моей истории.

Станция Вулвертон 
«Станцию Вулвертон» я написал в турне по Великобритании, где рекламировал свой роман «Рога». Те дни я проводил в компании Джона Вейра, красноречивого и остроумного пиарщика, который в первое же утро нашего путешествия выдернул меня почти из-под колес двухэтажного автобуса. То, что он едва не лишился автора, так его перепугало, что пришлось сесть на тротуар и отдышаться.
Большую часть недели, проведенной в Англии, мы катались по железной дороге от одного конца страны до другого. Где-то в начале поездки я заметил название станции «Вулверхэмптон» – и вдруг в голове зазвучала песня Уоррена Зивона.
В тот же день мы с Джоном зашли в книжный магазин, чтобы подписать пару книг для читателей, и там я купил себе записную книжку. Первый набросок «Станции Вулвертон» накорябал в этой книжке, за следующие пять дней, исключительно в поездах. В то время за окном мог бы показаться Хогвартс – я бы его не заметил!
А где заканчивается эта история? В каком-то смысле почти там же, где начинается «Американский оборотень в Лондоне»: в пивной.
Выпивка за мной, ребята.

У серебристых вод озера Шамплейн 
Как «Полный газ» был написан в честь Ричарда Мэтисона, так и «Серебристые воды» впервые напечатали в «Театре теней», сборнике рассказов под редакцией Сэма Уэллера и Морта Касла в память Рэя Брэдбери. Теоретически этот рассказ вдохновлен «Ревуном», одной из самых известных историй Брэдберианы. Хотя (только не говорите Морту и Сэму!) на самом деле в его появлении повинна моя мама. Брэдбери – по крайней мере, поначалу – никакого отношения к нему не имел.
Я вырос в Мэне, но самые ранние мои воспоминания относятся к Великобритании, к первым месяцам после появления на свет младшего брата Оуэна. Мои родители, хиппи старой закалки, после того как Форд помиловал Никсона, возненавидели Штаты и решили оттуда убраться. Кроме того, мне кажется, папу привлекала идея стать писателем-эмигрантом, вроде Хемингуэя или Дос Пассоса. Так мы все оказались в сыром и темном домике на выселках Лондона.
Я был еще совсем малышом и страстно мечтал увидеть динозавра в глубинах Лох-Несса. Просто не затыкался на эту тему. Наконец мама взяла меня вместе с братом и сестрой, посадила на поезд, и мы поехали в Шотландию. Папа остался в Лондоне, работать совместно с Питером Страубом (над упаковкой пива).
В то время лили страшные, прямо-таки апокалиптические дожди, и дороги к древнему озеру просто размыло. Мы проехали до половины, потом пришлось повернуть назад. И вот мое первое отчетливое детское воспоминание: дождь за стеклом льет стеной, по черному шоссе мчатся потоки воды, и оранжевые конусы перегораживают нам путь. А чуть позже – помню, какой благоговейный трепет охватил меня, когда я заметил вдалеке почерневший готический шпиль памятника Вальтеру Скотту, врезающийся в низкие тучи, набухшие дождем.
Несколько десятилетий спустя – все в том же турне по случаю выхода «Рогов», вместе с Джоном Вейром – я снова увидел вдали памятник Скотту, и вдруг все это ко мне вернулось. Заново, живо и ярко, припомнилось все неудачное семейное путешествие к Лох-Нессу. Странно сказать: уже в шесть лет я был очарован чудовищами.
Воспоминания о тщетной попытке добраться до Лох-Несса не оставляли меня несколько дней и к концу поездки вылились в сюжет, писать который я не собирался, – о том, как дети нашли на берегу озера труп Несси. Я даже пробовать не стал: о детях писать умею, о чудовищах тоже, однако вряд ли смогу убедительно описать Шотландию.
Впрочем, чудовища водятся и в американских озерах. Самое известное из них – плезиозавр Шамп, как говорят, топчущий берега озера Шамплейн. Однажды я наткнулся на газетное сообщение середины 1930-х годов, по-видимому, подлинное, о том, как паром на озере наткнулся на полузатонувший труп какого-то огромного животного: столкновение вышло таким сильным, что повредило судно. От чего погибло чудовище, я уже знал – и, не колеблясь, перенес историю в Штаты, где как писатель чувствовал себя более уверенно. Набросал черновик, и тут меня пригласили принять участие в «Театре теней», так что я сделал эту историю чуть более брэдберианской, дабы почтить писателя, чье творчество так помогло мне найти собственный голос.

Фавн 
Этот рассказ, напротив, стал вполне сознательным подражанием «Звуку грома» Брэдбери. В историях о Стране Оз, Нарнии или Стране Чудес дверь в фантастическую страну всегда обнаруживает ребенок, которому что-то нужно: узнать, что нет дороже родного дома, научиться служить чему-то большему, чем ты сам, – или сбежать от странного и неприятного типа вроде Чарльза Лютвиджа Доджсона. И я невольно спрашивал себя, что могло бы случиться, если бы зачарованный портал открыл человек более меркантильный и менее морально устойчивый?
Разумеется, этот рассказ многим обязан К. С. Льюису, – а также, что не столь очевидно, Лоуренсу Блоку, у которого особый дар поворачивать сюжеты в совершенно непредсказуемых направлениях. Впервые «Фавн» напечатан в сборнике «До́ма в темноте», под редакцией самого Блока. Какое счастье – много лет читать Ларри, наслаждаться его книгами, а потом общаться с ним по электронной почте!

Запоздалые 
Не знаю печальнее участи, чем умереть на середине хорошей книги.

Все, что мне важно, – это ты 
Когда-нибудь я все-таки научусь писать истории с хорошим концом.
В этом сборнике немало рассказов об изобретательных родителях и о силе родительского влияния. Однако у Ницше есть прекрасное изречение: худо платит своему учителю тот, кто вечно остается учеником. На мой взгляд, «Все, что мне важно» – рассказ совершенно самостоятельный, с собственными ритмами, идеями, эмоциональной тканью. Впервые опубликован он в «Весе слов», антологии рассказов, вдохновленных многогранным талантом Дейва Маккина; однако, как и в случае «Серебристых вод», черновик был готов прежде, чем меня пригласили поучаствовать в сборнике. Участникам предлагали несколько иллюстраций на выбор, чтобы написать по ней рассказ. И так вышло, что среди них нашлась одна – точь-в-точь иллюстрация к моему рассказу, как будто Маккин заранее знал, что я собираюсь написать! А может, так оно и было?
Я не совсем шучу. Иногда кажется, что произведения искусства живут в каком-то своем времени, текущем не так, как человеческое. Они и помнят, и предвосхищают. Хорошая картина в разное время и для разных людей может означать совсем разное – и все ее значения истинны, даже если противоречат друг другу. Маккин не ведал, что́ я хочу написать; ему и не нужно было. Его воображение знало, что такое можно написать – и этого оказалось достаточно.

Дьявол на ступенях 

Спорим,
это первый в
вашей жизни рассказ,
написанный не абзацами, а лесенками!

Его черновик я набросал от руки, когда отдыхал в Позитано. Я был в отпуске и ничего писать не собирался, поскольку отпуск мы обычно определяем как «время, когда не работаем». Только не писать я не могу. Теряю покой, мне кажется, что я – уже не я. А потому, через пару дней поездки, во время подъема по одной из головокружительных лестниц на склонах Амальфитанского побережья, мне пришла в голову мысль – и на следующее утро я уже сидел и царапал в блокноте.
Первый черновик выглядел как любой другой рассказ. А второй я начал печатать – и заглавие до того, как я выровнял его по центру, выглядело так:

Дьявол
На ступенях

Похоже на две ступеньки, ведущие вниз. Мне вспомнилось замечание Маламуда о форме, соответствующей содержанию… и я начал переделывать свою работу, превращая полет фантазии в лестничные пролеты.
Примечание для дизайнера: чтобы воспроизвести лесенки, необходимо печатать рассказ монотипным шрифтом, например «курьером», в котором каждая буква занимает столько же места, сколько любая другая. Если перепечатать мои лесенки слов «каслоном» или «фурньером», они распадутся.

Отпечаток большого пальца 
«Отпечаток большого пальца» – самый старый рассказ в этой книге. Написан он в 2006 году, после выхода «Призраков двадцатого века» в редакции PS Publishing, но до «Коробки в форме сердца». В то время я начал смутно понимать, что я в беде. С профессиональной точки зрения все шло лучше некуда; однако на меня давила необходимость написать новый роман, и все сильнее был страх, что не смогу. Несколько раз я начинал, однако не заходил дальше десятой страницы. Рассказы заводились и тут же глохли, не успев проехать и нескольких шагов. Единственным, который я в этот период написал от начала до конца, стал «Отпечаток большого пальца»: жесткая и жестокая история о сильной, упорной женщине, которая возвращается из Ирака с кровью на совести – лишь для того, чтобы здесь, в Штатах, ее начал преследовать невидимый враг. Оглядываясь назад, я понимаю: Мэл получилась достаточно крута не только для того, чтобы вернуться домой из песков, но и чтобы провести меня через эту историю до конца. Опубликован рассказ в 2007 году в сборнике «Постскриптумы». Позднее автор комиксов Джейсон Шьярамелла и художник Вик Мальорта превратили «Отпечаток большого пальца» в жесткую графическую новеллу о войне и мире.

Твиты из Цирка Мертвых 
В этой истории я допустил ошибку. Когда ее писал, казалось вполне разумным, что подросток, на которого напала орда живых мертвецов, начнет взывать о помощи в соцсетях. Истина в том, что в 2019 году мы яснее, чем когда-либо, понимаем: социальные сети не спасают нас от зомби, а в них превращают.

Мамочки 
Иногда мне думается, что наш главный сельскохозяйственный продукт – не пшеница и не кукуруза, а паранойя.

В высокой траве 
Сейчас, когда я пишу эти слова, режиссер Винченцо Натали закончил съемки полнометражной экранизации «Высокой травы» для «Нетфликс», и к тому времени, когда «Полный газ» появится в книжных магазинах, фильм «В высокой траве», скорее всего, уже выйдет на экраны в 190 странах. Отличный результат для рассказика, написанного… за шесть дней!
Как и «Полный газ», этот рассказ я писал вместе с отцом – и впечатления были те же. Видели когда-нибудь мультики «Роудраннер»? Вот у меня полное ощущение, что я – Дик И. Койот, которого пристегнули к ракете и запустили в небеса, и ракета – мой папа! На сюжет «Высокой травы» мы набрели за оладьями в «Международном доме блинов»: оба только что закончили очередные проекты и не знали, чем заняться. Писать начали на следующее утро. Впервые опубликован рассказ в двух номерах «Эсквайра».
Мой брат Оуэн тоже иногда работает с папой. Вместе они написали целый роман «Спящие красавицы»: пространную, вызывающую, в чем-то диккенсовскую историю, полную любопытных мыслей, неожиданных поворотов и чудес. Это уже не ракета, а целый залп баллистических ракет! Почитайте – увидите сами.

Вы свободны 
Кстати, о баллистических ракетах.
Мой папа всегда нервничает в самолетах; а в 2018 году он стал одним из редакторов сборника рассказов об ужасе в небесах (вторым пилотом этой книги был критик жанров хоррора и фэнтези Бев Винсент). Сам я много летаю – и люблю авиаперелеты, хотя не сразу их полюбил, – и однажды над Атлантикой, выглянув в окно, я вдруг представил, как облака внизу пронзают, оставляя за собой дымные следы, сотни ракет. Так что, когда отец спросил, не хочу ли я написать что-нибудь для «Страха высоты», – я уже знал, о чем будет рассказ.
«Вы свободны» – для меня, пожалуй, попытка написать историю в духе Дэвида Митчелла. Митчелл – автор «Облачного атласа», «Лужка черного лебедя», «Тысячи осеней Якоба де Зута»: за последнее десятилетие я полюбил его фразы, воздушными змеями плавающие в небесах, и дар калейдоскопического повествования, в котором он с легкостью меняет места, времена, фокальных персонажей. О работе пилотов я многое почерпнул из книги Марка Ванхонеккера под названием «Искусство полета»: в ее тоне тоже чувствуется что-то митчелловское. Именно Ванхонеккер привлек мое внимание к многозначительной фразе «Вы свободны», которой диспетчер из Центра Управления Полетами прощается с самолетом, покидающим его воздушную зону.
Благодарю пилота в отставке Брюса Блэка, объяснившего мне, что и как происходит в рубке. Его пристальное внимание к деталям весьма улучшило рассказ. Обычная оговорка: за все технические ошибки несу ответственность только я.
Может, странно говорить такое о рассказе, живописующем конец света, – однако я всегда буду благодарен Беву и моему папе за то, что дали мне повод его написать. Этот рассказ подарил мне счастье.

Сборник «Полный газ» не состоялся бы, если бы не поддержка, щедрость и доброта редакторов, работавших над первыми публикациями девяти из представленных здесь рассказов: Кристофера Конлона, Билла Шейфера, Сэма Уэллера, Морта Касла, Лоуренса Блока, Питера Краутера, Кристофера Голдена, Тайлера Кэбота, Дэвида Грэнджера и Бева Винсента. Дженнифер Брель, мой редактор в «Уильям Морроу», читала и редактировала все истории – и каждую из них сделала намного лучше. Один рассказ написан специально для Джима Орра: благодарю его за то, что позволил мне поделиться им с широкой публикой, и хочу добавить, что этого рассказа не было бы вовсе, если бы не щедрый вклад Джима в «Пиксел Проджект» – организацию, посвятившую себя борьбе с насилием над женщинами (их сайт: thepixelproject.net)
Джен Брель работает с лучшими издателями, многие из которых также оказали огромную поддержку этой книге и способствовали ее появлению на свет. То же верно и для команды, работавшей с английским коллегой Джен, редактором Маркусом Джиппсом. Моя благодарность и им.
Я безмерно благодарен Винченцо Натали, вложившему столько труда в то, чтобы перенести «В высокой траве» на экран… и Рэнду Холстену, который сумел пробраться сквозь голливудские заросли и совершить сделку, без которой это оказалось бы невозможно.
Мой друг Шон Дейли уже десять лет работает для меня киноагентом – и заключил невероятное количество договоров на фильмы и сериалы по множеству моих текстов, от восьмисотстраничных «кирпичей» до постов в блог на тысячу слов. Благодарю его за рассказы, представленные в этой книге.
Агентом для самых старых рассказов сборника «Полный газ» был покойный Майкл Чоут, мой давний друг. Более поздние продавала Лорен Чоут, которая теперь поддерживает порядок в деловой части моей жизни. Моя любовь и благодарность обоим.
Трудно описать, насколько я обязан всем книготорговцам, которые говорили мне столько доброго о моих рассказах и приложили столько усилий, дабы мои книги добрались до широкой публики! Моя глубочайшая благодарность каждому «книгоноше», видящему свое призвание в том, чтобы помогать книгам встречаться с читателями. Ваша работа очень важна: вы творите чистое добро.
Ну и… как насчет благодарности тебе, читатель? Мог бы сейчас сидеть в Твиттере, или пялиться в Ютьюб, или убивать время за видеоиграми, а вместо этого решил почитать книгу! Спасибо за то, что уделил мне немного времени и места у себя в голове. Надеюсь, тебе понравилось – и жду нашей следующей встречи.
Моя жизнь спокойна и счастлива благодаря совокупным трудам самых вдумчивых и любящих людей, которых я знаю: родителей, сестры, брата и его семьи. Особенно хочу поблагодарить своих троих сыновей, Итана, Эйдана и Райана, за их юмор, доброту, за то, что готовы терпеть вечно витающего в облаках отца. И наконец: спасибо тебе, Джиллиан, что вышла за меня замуж, что уделила мне место в своей жизни и в сердце. Я так тебя люблю! Когда мы вместе, я чувствую себя королем.

Джо Хилл 
Экзетер, Нью-Хэмпшир 
Колдовской сезон, 2018 

Об авторе

Джо Хилл пишет киносценарии, романы, комиксы и рассказы. Например, такой:

Горе-злосчастье 
Некий человек по фамилии Аткинсон, пустой, как шкаф, и одинокий, как на необитаемом острове, вошел однажды в темную, затхлую сувенирную лавчонку в конце безымянного переулка и спросил продавца, не найдется ли у него что-нибудь от боли.
Продавец подтолкнул к нему жалкое болезненное дитя с темными кругами вокруг бесцветных глаз.
– Могу продать вам Горе, маленькое, но цепкое. Гарантия пожизненная, почти не требует ухода и никогда вас не покинет. Это – с ароматом нафталина, есть еще с мятной отдушкой.
Скоро они договорились о цене, и Аткинсон опустился на одно колено, чтобы Горе-Злосчастье взобралось к нему на спину, где ему и предстояло оставаться до конца жизни. Дитя шептало, что Аткинсон – человек никчемный, что жизнь его ничего не стоит, что мать его, едва приложив Аткинсона к груди, преисполнилась к нему отвращения. Все это дитя излагало тихо, строго, торжественно, с глубокой убежденностью.
Пошатываясь, Аткинсон поднялся на ноги. Сразу заломило спину; он не прошел еще и шага, а тело уже ныло от усталости. Полной грудью вдохнул он мерзкую нафталиновую вонь – и испустил глубокий вздох облегчения.
– Наконец-то я больше не один! – сказал он.
И с этими словами пошел прочь, унося с собой шепчущее дитя, чувствуя себя куда счастливее, чем прежде.